гордостью. Какого мужчину воспитала! Одна, без чьей-либо помощи…
— Ты выбрала занавески? Пора заказывать, если хотим к Новому году освежить квартиру.
— Мне ни одна ткань не понравилась, — заявила Тамара Зурабовна. — Нужен бархат, сынок.
— Это старомодно, мамуль.
— Это шикарно. — В доме Корнея Ивановича Чуковского на всех окнах были портьеры из бархата, и ей нужны были только такие. Не в том Тома возрасте, чтобы гнаться за модой! Впрочем, она и в молодости за ней не следила. — Ты сегодня планируешь дома ужинать?
— Нет, я в ресторане, так что не беспокойся.
— Да мне в радость приготовить для тебя что-нибудь… Или тебе не нравится моя стряпня?
— Я ее обожаю.
Врал! Тома, как села на строгую диету, разучилась готовить. Не имея возможности пробовать, то пересаливала, то переваривала, то путала специи, но, как хорошая мать, продолжала кормить сына. И тот ел! Давился, но ел, потому что не мог ее обидеть.
Попив с мамой чаю, Георгий ушел на работу. Тома проводила его до двери и перекрестила на прощание. О детях она никогда не мечтала, но боженька лучше знал, кому что нужно для счастья, и послал ей сына. Жаль, она не сразу поняла, что незапланированная беременность — не наказание, а награда, многих ошибок могла бы избежать.
…Тамара попала в Ташкент восьмилетней девочкой. Ее детский дом эвакуировали из Клина незадолго до того, как его оккупировали немцы. На новом месте Тома долго не приживалась. Ее ужасали погода, условия, пища, люди… Особенно люди! Они казались ей дремучими, вонючими, жестокими. Последний ярлык девочка приклеила к местным, увидев, как они в Байрам режут барана. Она после этого сутки плакала, а еще трое отказывалась есть. Но никто, надо сказать, не пытался ее накормить насильно. Не хочешь, не ешь, другим больше достанется.
Все изменилось, когда у Тамары появилась возможность посещать городскую библиотеку. До этого она перечитала все книги, что смогла найти в школьной. Брала бы у соседей, но те не читали художественной литературы, тем более на русском. Разве что у Попковых имелись книги, но Димкины были примитивными, с минимумом текста и обилием картинок, у его отца — техническими, а у матери, как она сама говорила, сложными для детского восприятия. Тома ради интереса одну прихватила, чтобы за ночь проглотить и вернуть обратно, и открыла для себя Мопассана. Понятного, мудрого, совсем не пошлого.
Училась Тома отлично. Продолжала участвовать в конкурсах и ездить с концертами в колхозы. Стоя на грузовике среди хлопковых полей, она рассказывала историю Федоры, от которой убежала вся посуда. Не все трудяги понимали по-русски, но смеялись над кривляньями носатой девочки с обгоревшими до корок щеками и буйными кудрями «подсолнечного» цвета. Эти ей уже нравились. Казались открытыми и добродушными. А еще они пахли по-другому.
В Москву Тамара вместе с остальными не вернулась по одной причине: ее удочерили. Это сделала заведующая библиотекой, немолодая, интеллигентная и потрясающе начитанная женщина. Она тоже баловалась сочинительством, но отдавала предпочтение стихам. Девочка думала, что та видит в ней себя, маленькую, и желает помочь сиротке.
— Ты чего расселась? — первое, что услышала Тома, когда уже на правах приемной дочери заселилась в комнату библиотекарши. Та жила в многолюдной коммуналке.
— Читаю. — И продемонстрировала книгу, снятую с полки.
— Читать будешь после того, как уберешься. Пыли смотри сколько!
Да, пыль лежала везде: на подоконниках, мебели, посуде, тех же книгах. Ею пропахли занавески и покрывала. Было ощущение, что в комнате не убирались несколько лет.
Тамара возражать не стала, взялась за ведра и тряпки и принялась за уборку. Продлилась она несколько дней, поскольку грязи накопилось немерено, а помощи ждать было неоткуда.
— У меня больная спина, — заявляла приемная мать. — И аллергия на пыль.
— Странно, что ты не умерла от удушья, ночуя здесь.
— Не ты, а вы! — прикрикнула та и хлестнула Тому по губам газетой. — Я требую к себе уважения!
Она только и делала, что требовала. И от Томы, и от подчиненных, и от государства. Ее, благодетельницу, все обязаны были уважать, а райком должен был выдать ордер на отдельную квартиру, ведь теперь она не одинокая предпенсионерка, а мать!
Когда стало ясно, что нового жилья не видать, библиотекарша рассердилась. Естественно, на Тому. И стала не только нагружать ее домашними делами, но и отправлять на каникулах в трудовые лагеря. Деньгами детям не платили, зато кормили и выдавали талоны, что тоже неплохо.
До тринадцати лет Тома дотянула рядом с мамашей, а после переехала в Бухару, чтобы учиться там в библиотечном техникуме. В Ташкент она вернулась уже специалистом, но устроилась не в центральную городскую, а в детскую. И в коммуналку не вернулась, поселилась в том же доме, где переживала эвакуацию. Женщину, которая ее удочерила, Тамара видела несколько раз, но издали (намеренно избегала контакта), крайне редко ее вспоминала, однако, когда та умерла, похороны ей организовала.
В двадцать два Тамара поступила на журфак. Училась заочно, работала. В газету «Труд» ее взяли еще до того, как она получила диплом. Тома писала статьи о передовиках производства, матерях-героинях, доблестных пожарных и агрономах-новаторах. Могла бы добиться на этом поприще больших высот, но запятнала комсомольскую честь, купив на рынке запрещенную литературу, а именно «Собачье сердце» Булгакова. Был милицейский рейд, сотрудники охотились на продавцов самиздата, а поймали еще и покупательницу.
Пришлось ей снова возвращаться в библиотеку.
Чуковский умер в 1969 году, так и не получив от Тамары книги с автографом. Но она написала ее, и не одну. Вот только издали их много позже, когда Союз развалился. И поскольку никто из советских граждан и предположить не мог, что такое случится, Тома писала «в стол». Не ради славы или денег, а для себя. Сочиняя истории о грузинской княжне при дворе российского императора, она перемещалась в другой мир, где не товарищи и гражданки, а дамы и кавалеры, где не субботники и пятилетки за три года, а балы и скачки, где люди не ячейку общества создают, а объединяются в союз ради продолжения благородного рода, но обязательно по любви…
В воображаемом мире Тамары именно любовь правила всем, даже императорской семьей! Но романы ее были не только романтическими, но и эротическими. Девственную писательницу обуревали страсти. Она мечтала не только о жарких объятиях и поцелуях, но и о том, о чем имела весьма отдаленное представление. Секс представлялся ей чем-то необузданным, обжигающим, бесконечно долгим и мучительно прекрасным. Ее герои занимались им с вечера до утра, но как именно, Тома только догадывалась. Технический момент соития
