по пизде… Это не те счастливо-выгодные отношения, это каторга!
Отворачиваюсь, с трудом сказав:
— У меня очень сильно болит нога. Я хочу спать, — и накрываюсь одеялом с головой.
— Рори, — глубоко вздыхает. — Девочка моя, ты нужна мне. Поговори со мной. Просто поговори. Я не хотел тебя обидеть. Просто навалилось все, и я решил с дочкой остаться, потому что, когда твой ребенок болеет, это… пиздец. Ей очень плохо было, блять! — шумно дышит. — Я на тебя не забил. Не думай дурного… Слышишь?
Я изо всех сил цепляюсь за одеяло, Рахман упорно меня из него пытается достать. Дергаю на себя, шепчу со слезами:
— Вот что ты ко мне пристал? Видишь, хреново?! Хреново так, что я теперь полгода танцевать не смогу, калекой стала! Рад? Ты рад?! Никто не будет смотреть, как я танцую. Никто! И ты, в том числе. Все, отстань! У-у-у… — плачу.
Он ругается. На своем. Настойчиво вынимает меня из одеяла и сажает к себе на колени, обнимает. Я отпихиваю, он держит упорно. Волосы целует.
— Какая же ты еще маленькая, глупышка. Разве я могу быть рад, когда тебе плохо? Разве я мог знать, насколько все плохо? Ты с гордым и независимым видом мою помощь принять решила и ни слова не сказала про те таблетки! Да если бы я знал… — его грудь ходуном ходит. — Если бы знал! Не молчи, слышишь? Никогда не молчи!
— И что с того?! Да, мне плохо! А ты со своим не звони! И как мне кричать, если ты все равно не хочешь меня услышать.
— Епта… Хочешь, телефон заведу? Только для тебя, всегда отвечать буду.
— Телефон, который ты выключишь, если она… рядом.
Вот, пожалуйста. Теперь уже не дочь, не Амира, а просто…
она…
С ядом — она. О-о-о, как все непросто!
— Нет, не надо! Не надо мне этих ложных сказочек, что все хорошо, что ты всегда рядом и все такое. Не было тебя рядом, и все, — я гасну.
Для меня состояние, когда ни на кого надеяться нельзя, привычнее. Просто почему-то Ему я поверила и доверилась, и тем больнее признавать, что и здесь меня не ждет ничего, кроме разочарования. Острое, болезненное разочарование!
— Я разберусь, — обещает глухо. — Что там с братом твоим?
— Ничего. Не лезь. Это не твое, и точка.
— По заднице отхватишь! — грозит. — Давай не будем вокруг одной и той же темы топтаться? Да, меня не было рядом! Да! И ты даже представить себе не можешь, как меня это грызет, как мучает. Для мужчины самое паршивое — понимать, что свою женщину защитить не смог, а был должен… — рокочет.
Меня потряхивает от его эмоций и силы, что заключена в его словах. Ох, как трясет, по коже мурашки…
Нет, стоп! Не поддаваться на этот обман…
— Это все слова. Красивые. Ты мне их уже говорил. И про реабилитацию, и про все остальное. И про то, что я могу у тебя попросить помощи или сказать, если что-то нужно, а потом… Не звони. И все. Говорить не о чем.
— Вах, какая упрямая.
Звучит, как возмущение и восторг.
Он, должно быть, не понимает, почему я так зациклилась на одном и том же, а я сказать ему не могу, просто слов не хватит, как сильно я в него поверила, как будто он — весь мир, вся его защита, любовь, забота, которой вдруг не стало…
— Хорошо, мучить тебя не стану. Ложись, поспи.
Обняв, он меня целует. Скользит губами по лбу, по вискам, у волос шумно дышит, ругается вполголоса. Твердит, что слишком сладко пахну…
Осторожно ищет дорожку к губам, касается легко. Губы отвожу в самый последний миг.
— Нет, — отстраняюсь. — Поцелуи для других девчонок прибереги.
— Для каких девчонок? У меня только ты. Только ты… Сердцеедка!
— Для тех, которым можно тебе написать и позвонить, а меня не трогай. У нас теперь исключительно деловые отношения, — кривлю губы. — Выполни свою часть сделки. Я-то тебе уже давала хорошенько…
После этого Рахман меня встряхивает, приподнимает и хорошенько так по попке ладонью пришибает, сразу же ловит рот, задыхающийся в возмущенном стоне, и глубоко-глубоко целует, будто наказывает.
Наказывает и сразу же ласкает, грубо имеет и извиняется нежными касаниями.
Ох, я и не знала, что он умеет нежно, вкусно, неспешно целоваться, чувственно лизать губы и рот трогать вот так, до самого сердца, которое вот-вот остановится.
— Тише, дурная, тише. Я же с тобой. Твой. Дурак, признаю. Не отказываюсь же от ошибок. Признаю. Исправлю. Ничего не говори, — обнимает, прижимает губы к виску. — Сам исправлю. И о плохом не думай. Ты у меня — особенная.
Поддаюсь его поцелуям, все-таки поддаюсь. Он как-то ловко градус моего настроения изменил, и теперь мне ласкаться хочется, обниматься, целоваться, слушать его… Пусть еще тысячу миллионов раз извинится, а я послушаю — до чего же сладко.
— Целовать тебя — одно наказание, — ворчит он, с сожалением оставив мой истерзанный ротик в покое. — В штанах — полная боевая готовность, а ты… Беречь тебя надо.
— Так уж и боевая готовность? — опускаю взгляд на ширинку.
Вау, там… целая боеголовка топорщится под кроем брюк.
— Да, мне нельзя. Я болею… — выскальзываю из его объятий. — Мне вообще покой прописали.
— Рори… — произносит глухо и смотрит на меня зажигательно.
Очевидно, ему хочется всучить свой горячий и большой ствол хотя бы мне в руки. Но пусть помучается немного!
— Хочешь меня?
— Безумно, — придвигается.
— Даже не знаю, чем тебе помочь.
— Я подскажу, — предлагает хитро. — И ты поможешь…
Тянет мою ладонь, толкается.
— Помоги себе сам и… покажи, как ты это делаешь.
— Что?!
— Вместо пожеланий спокойной ночи, — улыбаюсь, поддразнивая его. — Пришлешь мне видео?
— Отдыхай, шалунья, — сипит на прощание. — Я разберусь с тем, с чем стоило разобраться сразу же.
Интересно, исполнит или нет? Ох, думаю, нет… Вон как глаза вытаращил, а сам был не против посмотреть хот-видео со мной. Думаю, был бы очень не против…
Глава 33
Рахман
После клиники выскочил, будто ошпаренный кипятком. Кожа слезла и болталась лохмотьями, осталось только живое мясо и оголенные нервы — таким виноватым бараном себя почувствовал! Каждое слово Рори било прямо в мишень. Нервно сбежал покурить… Эмоций слишком много и возбуждение так не к месту. Горло перехватывает.
— Видео ей снять. Ишь что придумала… — жадно прикуриваю вторую сигарету следом за первой. — Ага. Щассс… Я тебе пацан, что ли?! Шалунья.
Не буду я. Вот еще… Я баба, что ли? Бабские это уловки! А чего так вспотел? Ну
