__ Я понимаю, — ровно ответила она.
— Нет, еще не понимаешь. У тебя должна быть твердая позиция — ты особая. Не такая, как все. Не только из-за прически, но и по конструкции души. Живи смело. Быть может, тебе захочется таранить этот мир по-мужски — займись делом, учись, осваивай бизнес. Или займи чисто женскую позицию. В дальнейшем овладей техникой секса, классической техникой, чтоб мужики выли от счастья каждой встречи с тобой. Мой тон наставника сейчас прости, мы вряд ли скоро поговорим.
— Ничего. Но секс — это…
— Секс — это то, чем достигла величия императрица Екатерина Великая, мадам Помпадур и тысячи им подобных. Это сильное, вневременное оружие — было, есть и будет. Начнешь — поймешь суть дела лучше меня. В любых случаях — будь изобретательней и мужественней в широком плане.
— Ты говоришь так, будто мы никогда и не увидимся! — Она неловко рассмеялась, резанув глазами по его лицу.
Илья помолчал, потом сказал медленно и не глядя на нее:
— Видишь ли, я сижу мокрый, голодный и злой. А потому совсем не расположен к разговорам. Но если ты хочешь залезть мне в душу, то вот что я тебе могу сказать. В мире существует прекрасная женщина, надежная, спокойная, домашняя, и на ней я хочу жениться. И женюсь. В мире существует вторая женщина, с которой я хочу спать. В постели, на лугу, в лесу, в автомобиле, в канаве — ночью и днем и каждую минуту. И спать я с ней буду, иначе просто сдохну. В этой некоторой путанице мне надо разобраться, а потому встречаться еще с кем-то…
— Вторую женщину я знаю, — резко оборвала она, и губы ее передернула презрительная усмешка.
— Да?
— Да. Она была сегодня на этой драке с директором вашего института Лученковым. Ты не столько судил бой, сколько таращился на нее.
— У тебя острый глаз, — промямлил Илья.
— Она просто самка!
— Ну, видишь ли, великий писатель Лев Толстой закончил образ лучезарной Наташи Ростовой, тоже дав ей определение «самка». Все феминистки, все дамочки, сражающиеся за равноправие женщин уже лет сто с лишком, не могут пережить этого оскорбления. Но для Льва Толстого подобное определение было высокой оценкой женской сущности.
— Самка, — повторила Валерия с удовольствием. — А кто вторая? Вернее, первая кандидатка на роль жены?
— Слава Богу, ты ее не знаешь. Она сейчас в Крыму, в Феодосии.
Резким толчком Валерия открыла дверцу и вышла из машины.
— Поезжай домой и полезай в горячую ванну, а то еще простудишься!
Дверца автомобиля с треском захлопнулась, и через несколько секунд Валерия исчезла.
За полчаса Илья доехал до своего гаража, запер машину и пешком отправился домой.
Улицы были совершенно пусты, рассвет еще не занимался, стояла самая глухая, воровская пора. В каком-то дворе жалобно и громко запищала сигнализация автомобиля — может, в него уже залезли лиходеи, а может, сигнал тревоги сработал сам по себе.
Илья поднялся по ступенькам, вошел в подъезд и привычно открыл свой почтовый ящик. Из щели выскользнул бланк телеграммы, и он раздраженно подумал, что нет порядка уже и в службе почтовой связи — телеграммы стали бросать в ящик, вместо того, чтобы вручать непосредственно в руки.
В тусклом свете лампочки, освещающей подъезд, он распечатал телеграмму, скользнул по ней глазами, и смысл ее не сразу дошел до сознания. Поначалу он словно ощутил удар в грудь и, собравшись, перечитал телеграмму снова.
«ВЧЕРА ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБЛА ВАЛЕНТИНА ВСЕСВЯТСКАЯ-ЛАДА ПРИЕЗЖАЙ Я НЕ СПРАВЛЮСЬ МИХАИЛ ВСЕСВЯТСКИЙ»
Грязный, мокрый и усталый, он стоял посреди подъезда и держал в руках бланк телеграммы, пытаясь понять происшедшее, а потом, когда немного пришел в себя, — подумал, что надо что-то делать. И через минуту принялся автоматически выполнять заданную программу.
Он поднялся к себе, быстро вымылся под горячим душем, переоделся и взялся за телефон. Посмотрел на часы — 03.40.
Шершов поднял трубку почти сразу — видимо, аппарат стоял у постели.
— Александр Викторович, простите за звонок среди ночи, — невыразительно выговорил Илья. — Случилось несчастье, — он выдержал паузу, чтобы не довести человека до инфаркта.
— Да? Что произошло, Пересветов?
— Погибла дочь Всесвятского — Валентина. В Феодосии. Ее дядя Михаил прислал мне телеграмму. Старик, похоже, не в состоянии что-то сделать. Я сейчас вылетаю и потому не буду на работе…
— Да о чем же разговор, Илья! Михаил Всесвятский, конечно же, беспомощен! Вылетай и будь там столько, сколько надо!.. Бог ты мой, как это произошло?
— Ничего не знаю.
— Хорошо. То есть какое там хорошо! У тебя деньги есть?
— Есть.
Он положил трубку, быстро собрал в портфель дорожные вещи и выскочил из дому. Расписания авиарейсов в Крым он не знал, но был твердо уверен, что за несколько часов долетит до Симферополя, а там до Феодосии рукой подать.
Лишь когда он уже сидел в самолете, а машина, разогнавшись по взлетной полосе, пошла вверх, навстречу занимавшейся на востоке заре, ему пришла в голову мысль, что чрезмерной спешки можно было бы уже и не устраивать, можно было не платить бешеных денег за такси до аэропорота и не переплачивать за авиабилет потому, что несколько часов опоздания уже ничего не решали. Спешка не спасала никого.
Милицейский чин из правоохранительных органов города Феодосии был невысокого ранга (и до него-то Илья добрался с трудом), сравнительно молодой, рано располневший и облысевший мужчина, апатичный, удручающе спокойный. В беседе он сохранял за собой право на монолог, принимая на себя роль лидера. Между фразами делал большие паузы, то ли сам собираясь с очередной мыслью, то ли давая собеседнику время обдумать всю глубину его изречений.
— Видите ли, дорогой москвич, вы не можете знать всей обстановки в Крыму… Криминогенная обстановка на полуострове такая сложная и тяжелая, какой нет во всей России… То есть на Украине и в России… У нас — национальные конфликты, экономические конфликты, социальные конфликты, дележка сфер влияния между мафиями, грабежи и просто хулиганство… У вас в Москве — рай для милиции по сравнению с нами… Мы каждый день находим трупы в городе, в горах, вылавливаем их из моря, как в данном случае… В данном, в вашем, случае никакого криминала не просматривается… Нет никаких следов криминала… Девушка дорвалась до моря, решила искупаться, вода еще достаточно холодная, к тому же слегка штормило и… Все элементарно… Экспертиза вскрытия также не наводит на какие-либо подозрения… Мы, конечно, отработали возможные версии… Носильные вещи и ее сумочка остались на пляже… Деньги не похищены… Вы напрасно пытаетесь устроить следствие.
Возражать ему было нечем, да и незачем, это было совершенно очевидным.
— Я понял, — оборвал Илья вяло текущий монолог. — С патологоанатомом, проводившим вскрытие, можно поговорить?
Столь сложный вопрос заставил милиционера задуматься минуты на полторы.
— Вообще-то мы такого не допускаем… Беседы со следователем вам должно хватить… Но поскольку москвичи народ скандальный и настырный, то я устрою вам встречу с судмедэкспертом… Чтобы вы не обвиняли крымскую милицию в небрежении…
Он взялся за телефон и для того, чтобы найти патологоанатома, сделал звонков пять в разные места и с каждым звонком вздыхал с нарастающим осуждением, все с большей укоризной поглядывал на Илью. Наконец, сказал:
— Ваша беседа может состояться только в неофициальном порядке… На всякий случай… Поэтому патологоанатом — Скороходов Владислав Петрович ждет вас через полчаса около входа в кинотеатр на центральной площади…
Скороходов оказался мужчиной молодым, подвижным, говорливым. С его энергией ему бы в футбол играть, а не прозябать в холодных подвалах морга.
Едва пожав Илье руку, он тут же сказал:
— Помянем покойницу? За ваш счет, простите. Я — на полной мели, как и все честные крымчаки. У нас тут только жулье жирует, а все остальные лязгают зубами!
— Помянем, — кивнул Илья. — Где тут поуютней?
— Пока не начнется сезон — нигде! Мы — люди курортного сезона, а в межсезонье — нищенствуем! Но если сейчас пойдем надето, минуем музей Айвазовского, то там найдем ресторанчик памяти великого писателя Александра Грина, и потому он называется «Алые паруса»! И вот там-то мы сможем сегодня посидеть красиво и даже если наши дураки снова объявят сухой закон, то хорошо посидим и завтра.
— Пошли, — улыбнулся Илья. Скороходов понравился ему своим откровенным цинизмом.
Почти в пустом зале ресторанчика они уселись к столу у окна и принялись большими фужерами глушить сухое вино, от которого у Ильи только голова болела. Вино не подымало настроения и не привносило в душу никакой степени высокого блаженства.
— Дело вашей подруги совершенно очевидное. Никаких сомнений нет. На теле никаких следов борьбы, насилия или сопротивления насилию. В этом плане могу вам сообщить, что она была и скончалась девственницей, но об этом вы знаете, как я полагаю, лучше меня. Так?
