дом принадлежит ему, хотя надо отдать матушке должное: она всегда его выпроваживает. У старухи, невзирая на возраст, еще осталась хватка амазонки.
Дядя Уильям задумался, что-то бормоча себе под нос, потом вдруг снова заговорил:
– Меня чуть не стошнило, когда он появился в столовой сразу после падения часовой гири. Какой-то дешевый театр. Напомнило мне мелодрамы, какие я смотрел в юности. А теперь старуха старается его выгородить, и меня это злит.
Мистер Кэмпион, виртуозно владевший искусством оставаться в тени, безмятежно стоял, прислонившись к каминной полке. Дядя Уильям продолжил свой монолог.
– Она обожает жить прошлым, – безапелляционно произнес он, говоря о матери. – Былые скандалы волнуют ее сильнее, чем любая катастрофа, которая может разразиться над нами сегодня. Вряд ли Джордж знает какую-то важную старухину тайну. Я могу лишь гадать. Но достаточно вспомнить, по какой причине она выкинула Эндрю из своего завещания.
– Буря в стакане воды? – предположил мистер Кэмпион.
– Я так и думал, – признался дядя Уильям. – И потом, отца это уже никак не заденет, благослови Господь его душу. А причиной стала книжонка Эндрю под названием «Лицемеры, или Маска учености». Отвратительное название, я ему так и заявил.
– Впервые об этом слышу, – поднял брови мистер Кэмпион.
– Вы бы и не услышали, – суровым тоном заявил дядя Уильям. – Сомневаюсь, что Эндрю удалось продать хотя бы полдюжины экземпляров. Я говорил матушке, что история не стоит выеденного яйца и ей незачем волноваться. Но она никогда не принимает мои слова всерьез. Однако пасквиль этот показал всю наглость Эндрю, – сердито добавил дядя Уильям. – Можно сказать, он сам вырыл себе яму. Вы только представьте: живет под крышей теткиного дома, столуется за ее счет, пользуется ее щедротами и одновременно позорит своего покойного дядю!
– То есть нападки на доктора Фарадея?
Уильям кивнул.
– Лучше не скажешь. Нападки. Эндрю подметил, что нынче большой спрос на мемуары. Престарелые джентльмены перекладывают на бумагу свои клубные истории и неплохо на этом зарабатывают. Вот он и решил: дай-ка я сшибу сотню-другую фунтов, наговорив гадостей про своего знаменитого дядю. И написал. Ничего глупее мне читать не доводилось, хотя я не любитель литературы.
– Его сочинение напечатали? – поинтересовался мистер Кэмпион.
– Увы, да. Нашлась мелкотравчатая фирмочка и тиснула сей опус. Видно, думали подзаработать на очернении имени доктора Фарадея. Эндрю получил шесть экземпляров и ни пенса. Сдается мне, издатели остались внакладе. Может, все и обошлось бы, – продолжал дядя Уильям, голос которого становился все более негодующим, – но, едва авторские экземпляры оказались у Эндрю, он на форзаце каждого написал цветистое посвящение и подарил каждому из нас. Вроде был еще один экземпляр для гостевой комнаты, в которую сейчас поселили вас. Матушка велела Джойс почитать ей вслух. Кстати, чудесная девушка эта Джойс, – заметил дядя Уильям. – Единственная из здешних женщин, у кого есть чувство такта… Что тут скажешь: Эндрю сам подлил масла в огонь. Я давно не видел матушку такой разгневанной. В любом другом случае мы могли бы подать в суд за клевету на члена семьи. Но бесполезно подавать в суд на того, кто без гроша в кармане и живет за твой счет. Мы оказались в глупейшем положении. И матушка воспользовалась единственным оружием, какое у нее оставалось: она послала за Фезерстоуном-старшим и изменила завещание. Помню, в то время я читал книгу про одного итальянца, торговавшего пивом в Америке. Я заимствовал оттуда фразу и сказал Эндрю: «Отнесись к этому как к шутке». Он сидел напротив меня. Я и сейчас слышу поток его ругани.
– Я бы хотел взглянуть на книгу, – заинтересовался мистер Кэмпион.
– Серьезно? – Чувствовалось, дядя Уильям был рад потрафить молодому человеку, убедившись, что тот – единственный из людей, обладающих весом в обществе, кто относится к нему более или менее по-дружески. – У меня остался экземплярчик. Старуха приказала сжечь их все, но свой я припрятал. – Дядя Уильям понизил голос. – Между нами говоря, половина того, что там написано, – правда. Мы, Фарадеи, не святые. И отец, как всякий человек, имел свои недостатки. – Он встал. – Думаю, вы сейчас тоже отправитесь спать? Идемте наверх. Я вынесу вам книгу. Держите ее у себя в портфеле, а то в посвящении упоминается мое имя.
Они поднялись на второй этаж. Мистер Кэмпион остановился в дверях комнаты дяди Уильяма и ждал, пока тот роется на стеллаже возле кровати. Его взору открылась большая, неприбранная комната, такая же хаотичная, как разум ее владельца. Наблюдения были недолгими. Дядя Уильям быстро вышел в коридор, держа тощую книжицу, обернутую коричневой бумагой.
– Не удивляйтесь надписи «Омар Хайям». Это так, для маскировки. А то мало ли, кто увидит, – торопливо пояснил дядя Уильям. – Ну что ж, тогда спокойной ночи. – Он положил свою тяжелую руку на плечо молодого человека и заговорил с предельной искренностью: – Скажу вам как мужчина мужчине. Я решил завязать с выпивкой. Больше ни глотка, пока вся эта история не закончится. – Он зловеще кивнул и удалился к себе, плотно закрыв дверь.
Учитывая пустой графинчик внизу, мистер Кэмпион счел это заявление о трезвости неуместным, но, промолчав, направился в отведенную ему комнату.
До полуночи оставались считаные минуты. Покидать дом раньше наступления утра Кэмпиону очень не хотелось. На то существовала причина, признаваться в которой он не желал даже себе, а потому успокаивал себя мыслью, что ночью Станислаус все равно ничего не сумеет сделать.
Гостевая комната дома в Сократовском тупике была большой и с весьма своеобразным уютом, поскольку мебель и вещи, присутствующие здесь, отличались некой самобытностью. Украшенный резьбой гарнитур из палисандрового дерева, бесформенное кресло, оригинальные обои с ботаническим рисунком и несколько картин, которые, по мнению Кэмпиона, слишком сильно противоречили его религиозным убеждениям. Все это делало комнату одновременно удобной для тела и будоражащей дух.
Кэмпион разделся, лег в кровать и, включив ночник, открыл пасквиль дяди Эндрю. Дарственная надпись на форзаце показалась ему весьма сомнительной, если учесть содержание книги:
Моему двоюродному брату Уильяму Фарадею, истинному сыну своего отца. Имея возможность непосредственного изучения его характера, я во многом понял сложный характер героя этой книги. С благодарностью, автор.
На фронтисписе была помещена фотография доктора Джона Фарадея, сделанная по канонам прошлого века. Его лицо не отличалось приветливостью; суровые черты указывали на полное отсутствие чувства юмора. Длинные, похожие на ложки бакенбарды подчеркивали узкую челюсть, а рот был опущен и сморщен, словно горловина продуктовой сетки.
Мистер
