него с нескрываемой усмешкой.
— Они что — дети несмышленые? Не знали, на что шли? Силой я никого не принуждала. Любая из них в любое время могла отказаться от работы, предупредив меня, как мы договорились заранее, за две недели, чтобы я успела подыскать замену. У нас, как и в госучреждениях, существуют свои, хотя и неписаные, правила.
— Например?
— Ну… Не заводить постоянных отношений с клиентами вне стен нашего Дома.
— Так строго?
— Да, пришлось пойти на подобный запрет — для блага самих же девочек. Ведь прежде всего они заинтересованы в сохранении тайны их занятий во внерабочее время.
— Так, с вашим бизнесом все более или менее ясно, у меня лично претензий нет. С какого времени служила у вас Маргарита Сергеевна Павлова?
— Примерно с полгода прошло. Я дам вам ее личный листок. — Зилова выбралась из кресла, открыла сейф, достала стопку бумаги, перелистав, выбрала один лист и протянула следователю.
— Вам приходилось с ней беседовать? Как часто? Что вы можете сказать о характере этой женщины?
— Никаких интимных бесед, никаких лишних сведений о наших служащих — это тоже входит в правила. Если клиент выбирал ее фото, назначал день и час, я сообщала ей по телефону за два дня до назначенного свидания.
— А деньги? С кем рассчитывался клиент? С ней или с вами?
— Ну, разумеется, со мной. Их заработок вручался им один раз в месяц.
— А мог ли клиент заплатить дополнительно — самой женщине?
— Ну, я не знаю. Это их личное дело — его и ее. Запрета во всяком случае в наших правилах не было.
— У вас есть квартира помимо этой комнаты?
— Да, в ней живет моя дочь с зятем и внуком.
— Значит, вы постоянно проживаете здесь?
— Конечно, нет. Здесь я работаю, бываю утром до обеда, принимаю заказы, сообщаю служащим, по вечерам собираю деньги, иногда выдаю сигареты или спиртное. Ночую дома. Видите ли, мне не хотелось бы, чтобы мои близкие люди знали о моем бизнесе. Они могут неправильно понять, дочь я воспитала в строгих нравственных устоях.
— Простите, а вы кто по специальности?
— Педагог. Я работала воспитательницей в детском саду. Двадцать пять лет безупречной службы, сплошные благодарности.
Горшков на секунду потерял дар речи, прокашлялся и сипло выдавил:
— И как же вы… после детей…
— Могла перейти на проституток? Не это ли вы хотели сказать? — На миг холодная циничная усмешка исказила ее привлекательное лицо добродушной матроны и матери семейства.
— Ну… может, не так резко… — промямлил Горшков.
— Может, и резко, зато самая суть. — Ее взгляд неожиданно стал жестким и злобным: — Людишки-то с малолетства склонны к пороку. У детей он виднее, у взрослых скрыт под толстым слоем общественной морали. Не раз я наблюдала порочные наклонности детей, их игры в папу-маму…
— Да, у вас, вероятно, накопилось много наблюдений, — неприязненно перебил Горшков, — за столько-то лет! Ну, а если бы ваша дочь пришла вдруг наниматься на «интересную, хорошо оплачиваемую работу»?
Зилова негодующе замахала руками.
— Я же вам сказала, она не такая, и она не нуждается в деньгах. Я ни в чем ей не отказываю! Она никогда бы этого не сделала!
— Берет же она ваши грязные деньги.
— Она не знает! И почему вы называете деньги грязными?
— Потому что ремесло грязное и постыдное!
— Грязное, когда под забором или в кустах, а в моем доме — чистые простыни, здоровые женщины…
«Господи, какое чудовище! Для нее что простыни, что люди — все вещи. Уверен, что изо всех ее служащих, может, одна занимается проституцией по испорченности своей натуры, а другие… Что же происходит в мире?»
— Мы, однако, отвлеклись. Где хранятся ключи от комнат?
— У каждой служащей есть дубликат ключа. Вы, вероятно, обратили внимание, что двери комнат пронумерованы? На каждом ключе — бирочка с номером. Ночуют здесь служащие крайне редко. Если все же такое случается, они, уходя, запирают дверь своим ключом. Около восьми приходит уборщица, она работает внизу, в гостинице, а у меня подрабатывает. Я в это время всегда на месте. Если меня по какой-то причине все же нет, у нее есть ключ от моей комнаты. А связка — вот она, — и Зилова показала на поверхность сейфа, где действительно лежали ключи.
— Кто обнаружил тело?
— Я. То есть мы. Мы с уборщицей. Она взяла у меня, как всегда, связку ключей и начала работу. Я собиралась спуститься в ресторан позавтракать, там в это время уже пусто. Прошло несколько минут, она стучит, входит и говорит, что третья комната не отпирается — похоже, что закрыта изнутри. Я говорю, этого не может быть, и мы вместе с ней идем и пытаемся вставить ключ. Действительно, ключ не вставляется. Тогда мы отпираем соседнюю дверь, открываем балконную дверь и выходим на балкон. Вы же видели, что балкон идет вдоль всей стены здания и разделен лишь низкими перегородками?
— Да, видел.
— Мы перелезли через перегородку. Балконная дверь оказалась открытой.
— Это часто бывает?
— Я не обращала внимания. Ни к чему как-то было. Хотя вроде советовала девочкам запирать дверь.
— Итак, вы вошли?
— Да, я вошла первой. Тетя Нюра осталась стоять на пороге. Я прошла к двери, проверить, не сломан ли замок. Смотрю, а в двери ключ торчит. Мне что-то не по себе сразу стало, еще подумала, как же Павлова вышла из комнаты. Мне и в голову не могло прийти, что она…
— А почему вы решили, что ее нет в комнате?
— Мы стучали в дверь, звали ее по имени… И кровать пустая, покрывало на полу валяется…
— Девочки ваши даже постель за собой не заправляют?
— Маргаритка как раз заправляла. А некоторые… Роза, Лилия аристократок из себя корчат. Я им не раз замечания делала, а им хоть бы что. И вот эта постель… Я толкнула дверь туалета: пусто. Дверь в ванную открылась не полностью, и я увидела ее ноги. Зажала рукой рот, другой замахала тете Нюре. Она худенькая и протиснулась внутрь. Я увидела, как она наклонилась, потрогала что-то и протиснулась обратно, стоит бледная, и губы трясутся. Я за плечо ее схватила и крикнула: «Что с ней? Пьяная? Спит? Без сознания?» А тетя Нюра шепотом: «Кажись, мертвая она, хозяйка». Тут я со страху чуть Богу душу не отдала. Потом опомнилась, схватила тетю Нюру за руку, потащила вон из комнаты — опять через балкон. Ну, и в милицию сразу же позвонила.
— Ключ в двери вы или уборщица трогали?
— Нет, нет, что вы! Как пришли, так и ушли, ничего не трогали.
