подтянула через кровать.
– А ну кыш, мышь. Нам с приятелем Дутом надо потолковать. Давай-давай.
Она выпроводила младшего за дверь, легонько толкнув между лопатками, после чего села рядом с Дутом на кровать.
– Молодец, что хоть сподобился заглянуть. – Свою радость она выразила тычком ему в предплечье. – А то не виделись аж с выпускного – понятно, если б ты там был.
Ее нога была совсем рядом; чувствовалось ее тепло, проникающее через два слоя джинсы. Внутри томно замлело, но не так чтобы на реальный стояк – ничего такого, что пришлось бы скрывать. При желании Дут мог бы его у себя вызвать (в прошлом бывало), просто думая о некоторых частичках Энн. Под просторной майкой у нее их торчала целая пара. Да и ноги, и попа тоже вполне ничего себе. Она, между прочим, была первой девчонкой, которую он поцеловал, кажется, в шестом классе. Но это было еще до того, как ему открылось то, что, наверное, уже знали все его приятели. В том числе, что не стоит волочиться за девчонками, которые не красятся и у которых волосы коротко стрижены, а не собраны в большие жесткие пучки. А уж тем более за девчонками, которые играют на бонгах в школьном оркестре и учатся на четверки с пятерками – даже если они дерзят училке английского за то, что она обзывает Эмили Дикинсон[25] старой девой и мужененавистницей. В любом случае, большинство старшеклассниц уже докумекали, что та училка сама без пяти минут лесбиянка. Во время контрольных она всегда стоит сзади и пялится на то, что у них под блузками. Ярлык лесбиянки присобачили и к Энн – видимо, из-за короткой стрижки и из-за того, что ноги она начала брить только к выпускному классу, – но ей на это было наплевать. Дуту она уже давно сказала, что весь этот цирк с конями когда-нибудь взорвет.
Сейчас он положил руки на средних размеров картонный ящик.
– Я даже не знал, здесь ты или нет. Думал, может, уже куда уехала.
Энн покачала головой.
– Да нет. Стипендию мне обещают только частичную. Так что думаю остаться здесь до сентября – может, найду работу и подкоплю деньжат.
– Все еще думаешь поступать?
– Да. Во всяком случае, попытаюсь.
Дут раскрыл клапаны ящика.
– Вот и хорошо. Значит, не зря ехал. Глянь, что привез. Тебе, наверно, это покажется, типа… прикольным.
Энн освободила место на столе в углу комнаты. Книги и бумаги она не спихнула, а переложила на пол аккуратными стопками. А Дут между тем стал вынимать из ящика свои причиндалы и выставлять их на стол.
Она взяла пластиковую бутылку, внутри которой, побулькивая, перекатывалась темная вода. Отвинтив колпачок, Энн нюхнула и брезгливо поморщилась.
– Бе-е! Что это за хрень?
– Погоди. Сейчас увидишь.
На столе он расстелил пару привезенных бумажных полотенец, а из ящика извлек банку с водой из-под крана – в ней плавала та, вторая гурами из аквариума. Дут сунул руку в горлышко банки, достаточно широкое для запястья, и поймал рыбку. Ее розоватое, судорожно бьющееся тельце он положил на полотенца.
Энн недоверчиво наблюдала, как он берется за поделочный нож, предварительно вытерев его о салфетку.
– Вообще-то с препарированием я знакома, – заметила она, скрестив на груди руки. – Помнишь, мы вместе делали лабораторную на биологии? Разделывали на доске лягушонку. – Она усмехнулась. – Точнее, разделывала я, а ты тогда сдрейфил.
Дут не ответил. С ножом в руке он склонился над рыбешкой.
Энн покачала головой.
– Вообще, знаешь, это не вполне этично: резать какую-то бедную тварюшку без веской на то причины…
Дут опустил острие ножа.
– Причина есть. Погоди немного. – Спустя секунду он отступил от стола. Лезвие ножа было окровавлено. Дут нагнулся и достал из картонной коробки стеклянную миксерную чашу. – Сейчас увидишь…
Вода из-под крана переплеснулась в чашу. Затем Дут подлил туда из пластиковой бутылки до тех пор, пока вода не приобрела сероватый оттенок. Помешав воду рукой, он запустил туда гурами. Рыбка зависла чуть ниже поверхности, истекая кровью и подергиваясь.
Энн приблизила лицо к краю чаши. Рыбеха перестала шевелиться, дрейфуя сейчас в облачке собственной крови.
– Ну ты молодец. – Энн с грустной иронией посмотрела на Дута. – Взял и прирезал ни за что ни про что бедную гурами. И что теперь, мне аплодировать?
Дут со скрытной улыбкой постучал ногтем по чаше.
– Ты погоди, погоди.
Вид у гурами теперь определенно неживой, и явственно виднелся на боку сырой разрез. Энн отступила, качнув головой.
– Не знаю, Дут. Ты, часом, на солнце не перегре…
Живой всплеск воды. А затем еще один, как будто кто-то щелкнул по поверхности пальцем.
Энн оглянулась через плечо, распахнув глаза.
– Что за…
Они оба склонились по обе стороны чаши. Искаженное водной линзой лицо Энн увеличилось, отчего изумленные глаза стали еще крупней.
– Ну ты даешь, – произнесла она. – Офигеть можно.
Между их лицами рыбка сновала взад-вперед в темноватой воде, сноровисто и прытко огибая стекло чаши.
18
– Знаешь, здесь так тихо. – Линди уютно пристроила голову у Майка на плече. Ее последний «приход» угасал, сменяясь ощущением безмятежности. – Просто очень, – бормотала она. – Я еще никогда не была нигде, где такая тишина.
Они сидели на ступенях, ведущих на веранду. Солнце понемногу опускалось за холмы, заливая желтоватым светом сухие долины. В далекой вышине медленно чертил круги коршун.
Линди взглянула на Майка, что сидел рядом с ней, но он ее как будто не слышал. А лицо его было темным и мрачным от каких-то мыслей.
– Я всегда, сколько себя помню, жила в городе. – В химическом дрейфе ее слова лились безудержно и самопроизвольно. – И на меня все всегда орали. Не то что здесь.
Она прикрыла глаза, чтобы просто ощущать его рядом с собой и не видеть, с какой хмуростью он озирает пейзаж.
– Я, наверное, могла бы приучиться любить это место… Здесь так спокойно, безмятежно. Ты знаешь, что я имею в виду.
Ее голова дернулась оттого, что Майк ее бесцеремонно стряхнул. Открыв глаза, Линди увидела, что он смотрит на нее с отвращением.
– Что за ахинею ты несешь? – процедил он, кривя рот. – Или у тебя такие шутки? Эта гребаная дыра – настоящая помойка. Ты хочешь уподобиться тем придуркам, что здесь живут? – На его губах белели крапинки слюны. – Как тот недоумок, что сюда наезжает? Ты этого хочешь? – Он рывком отвернулся, ссутулив плечи. – Да уж, мир и покой… Мир и покой до тех пор, пока твои долбаные мозги не превратятся в желе!
От такой вспышки
