class="p1">— О чем говоришь ты? Неужели боги подстроили мне новую пакость?
Иннашагга раздраженно фыркнула и отступила в сторону, открывая взору вождя сгорбленного Энкиду.
— Взгляни, ты узнаешь этого человека?
Гильгамеш приподнялся на локте, глаза его расширились. Прошептав какое-то проклятие, он соскочил с кровати и подошел вплотную к сыну леса. Некоторое время он созерцал его, потом вытянул ладонь и осторожно опустил ее на плечо Энкиду, как бы удостоверяясь в подлинности зрительного образа. Провел ладонью до локтя, плавно отнял руку и, вышагивая как петух, обошел гостя вокруг.
— Что это? — недоуменно обратился он к жене.
— Разве не видишь ты? — весело отозвалась она. — Это твой названый брат, похожий на тебя как две капли воды. Имя его — Энкиду.
Гильгамеш вытер вспотевший лоб, еще раз посмотрел на двойника.
— Братья мои пребывают во храмах, вознося молитвы богам. Этот человек незнаком мне. Откуда он взялся?
— Моя родина — лес, — неожиданно отозвался Энкиду. — Там был я господином, там был рожден и провел первые дни своей жизни. Животные поклонялись мне, а люди трепетали предо мною. Власть моя была безгранична, как твоя власть в этом граде, но я отринул ее, ибо Шамхат, чаровница из Урука, изменила мою суть, пробудила дремлющие чувства, заставила ощутить себя человеком. Она привезла меня сюда, в твою обитель, дабы утешить печень твоей несравненной супруги и вселить радость в твои мысли.
Гильгамеш и Иннашагга застыли в изумлении. Для них было непостижимо и странно услышать столь слаженную речь из уст дикаря. Какой-то испуг охватил обоих, когда они поняли, что пришелец из леса совсем не глупее их. Гильгамеш первым очнулся от оцепенения.
— Что ж, тебе удалось вывести меня из уныния, лесной человек. Ты вернул мне веру в благосклонность богов. Если они посылают мне такое чудо, то, уж наверное, не собираются оставлять мою страну без призрения. — Он обернулся к жене: — Передай прекрасной Шамхат, что я доволен ею. Она развеяла мою печаль и достойна величайшей награды. Пусть санга выдаст ей пять субату из тончайшего льна и двадцать золотых браслетов. На каждом из них пусть граверы выбьют благодарственную надпись, дабы память об этом благодеянии не умерла в веках.
— Я передам Шамхат все, что ты сказал, Гильгамеш. Но не забудь и о награде для своего верного санги. Это он послал Шамхат за лесным человеком. Ему ты обязан тем, что душа твоя возродилась к жизни.
— Клянусь перстнем Энлиля, этот человек мне дороже меди! Воистину, я не прогадал, поставив его сангой. Уже в который раз он выручает меня, вытаскивая из пучины отчаяния. Счастлив вождь, имеющий таких слуг. Эй, рабы, позовите ко мне достопочтенного Курлиля! Я хочу лично отблагодарить того, кто неотступно радеет о благе Дома неба.
Санга не заставил себя ждать. Словно демон из подземного мира, он возник на пороге, увидел Энкиду и позеленел от страха. Губы его затряслись, борода заходила ходуном, тело пронзила мелкая дрожь. Забыв об учтивости, Курлиль неотрывно смотрел на дикаря и не произносил ни звука. Урабу с перекошенным лицом маячил за его спиной, испуганно моргая глазками.
— Санга уже здесь, Гильгамеш, — произнесла Иннашагга, осклабясь.
Вождь обернулся, тремя шагами пересек комнату и заключил сангу в объятия.
— Я воздаю тебе хвалу, Курлиль. Ты утешил меня в печали и вернул к жизни. За это я дарую тебе право собирать урожай с плодороднейшего поля в угодьях Инанны — да будет оно навеки принадлежать твоему роду. Пусть писцы внесут твое имя в список родовитейших старейшин — отныне ты один из них. И да обрушится проклятье Эрешкигаль на любого, кто осмелится попрекнуть тебя низким происхождением.
Санга все еще ничего не понимал и лишь бессмысленно хлопал глазами. Смертельная бледность не сходила с его лица. Гильгамеш заметил странное состояние своего слуги и расхохотался.
— Я вижу, награда лишила тебя дара речи. Что ж, привыкай к своему новому положению, санга. Не каждому выпадает такая удача.
— Он не подозревал, что ты так рано узнаешь о подарке, — смеясь, произнесла Инннашагга. — Мы условились предъявить тебе его завтра, после утренней трапезы. Но печаль твоя была столь безутешна, что я решила нарушить договор с сангой. Надеюсь, благочестивый Курлиль не держит на меня зла за этот маленький проступок.
— О нет, госпожа! — выдавил тот из себя. — Как могу я, презренный смертный, держать зло на живое воплощение Инанны? Душа моя ликует, видя радость на лице вождя. Счастье внука Солнца — мое счастье, и я преисполнен восторгом при мысли, что оказался причастным к этому.
Гильгамеш повернулся к Энкиду и взял его под локоть.
— Пойдем, я покажу тебя матери.
Они поднялись на верхний этаж, прошли в женскую половину дворца и заглянули в покои Нинсун. Мать куда-то отлучилась, поэтому Гильгамеш разослал рабов по зданию найти ее. Вскоре она явилась. В окружении рабынь и храмовых служительниц Нинсун вошла в комнату, полная удивления и тревоги. В последние дни она не находила себе места от тревоги за сына. Несмываемый налет печали опустился на ее чело, обострил скулы, загнул вниз уголки губ. Весть о том, что Гильгамеш зовет ее, обрадовала Нинсун, но в то же время и обеспокоила. Она ожидала чего угодно, но не того, что увидела. Едва войдя в комнату, она замерла, в растерянности переводя взгляд с Энкиду на Гильгамеша и обратно. Лик ее побелел, дыхание участилось, в глазах отразился ужас. Схватившись за сердце, она стала медленно оседать. Стоявшие позади служанки подхватили ее, помогли устоять на ногах, медленно подвели к стоявшему у стены стулу с высокой спинкой. Гильгамеш в испуге подскочил к матери, но та движением руки отстранила его. Опустившись на табурет, она с изумлением уставилась на него и Энкиду.
— Не пугайся, матушка, — успокоил ее Гильгамеш. — Человек, что предстал перед твоими очами, не призрак. Он уроженец леса, предводитель зверей, наводивший ужас на охотников. Имя ему — Энкиду. Он жил как дикарь, пока знаменитая Шамхат своей красотой не пробудила в нем человеческую сущность, заставив выйти к людям. Совершив сие чудо, она по велению санги привезла его в Урук, дабы развлечь и удивить меня. Ты видишь, матушка? Этот человек — знак богов, который послан мне в утешение. Бессмертные не отвернулись от града Инанны, они по-прежнему опекают его, провозвещая грядущее процветание. Как слеп я был, когда усомнился в этом! Мне нет прощения. Лишь богатыми жертвами могу я искупить вину перед Творцами.
Нинсун ожила, ободренная этими словами. Краска вернулась на ее лицо, глаза заблистали любопытством. Поднявшись, она приблизилась к Энкиду, провела
