и тут я бросилась к лестнице. На палубу уже высыпали колонисты. Все смотрели, как приближаются корабли Картье.
Мой опекун тем временем выбрал для лодки, которая все еще покачивалась на воде рядом с «Анной», восемь гребцов из числа моряков.
– Ты пойдешь, – сказал он, ткнув в одного из матросов пальцем. – А еще ты. Ты. И ты. – Вдобавок он взял еще двух человек с мушкетами, но капитана со штурманом с собой не позвал, зато неожиданно повернулся к Огюсту: – И ты тоже. За мной.
Не иди за ним, мысленно умоляла я любимого. Он хочет нас разлучить. Он оставит тебя на корабле Картье. В тот миг мне казалось, что я никогда больше не увижу Огюста. Я в страхе шагнула вперед, а юноша вдруг обернулся и посмотрел на меня.
Мы не проронили ни слова. Я не бросилась к нему и не схватила за руку. Встретились лишь наши взгляды, полные скорби, но мой опекун это заметил и остановился как вкопанный.
А потом, прямо посреди людной палубы, точно позабыв о лодке, которая уже ждала внизу, Роберваль двинулся на своего слугу. Когда мой родич заговорил, в голосе не было и тени иронии или холодной насмешки. Он дрожал от гнева. Никогда еще я не видела опекуна в такой ярости.
– Нет, – отчеканил он, глядя на Огюста. – Ты останешься на борту. Я не подпущу к себе такого подлеца. Мерзавца, скрывающего свои подлинные цели. Любителя шлюх. Нет, ты больше не будешь мне прислуживать и кувыркаться вот с этой, – он ткнул в меня пальцем.
Сверкнула сталь: Огюст выхватил оружие.
– Не смейте так о ней говорить.
Он бросился было на Роберваля, но моряки схватили его. Огюст пытался вырваться, сопротивлялся, как мог, бросался всем весом на врага, но матросов было слишком много. Они отобрали у него оружие, связали руки, заковали ноги в кандалы, а когда он попытался встать, повалили на палубу.
– Я же тебе говорил. Предупреждал тебя, – процедил опекун, презрительно глядя на слугу, лежавшего у его ног.
– Молю вас! – вскрикнула я.
Тут опекун вдруг развернулся и скользнул по мне взглядом. Что именно он увидел? Румянец на щеках, измятые юбки, выбившиеся пряди волос? Не имело значения. Он понял, что я его ослушалась, и хрупкий фасад наносной сдержанности тут же пошел трещинами.
– Какая участь ждет лицемеров? – грозно спросил он.
Я молчала.
– А льстецов?
И этот вопрос остался без ответа.
Опекун вцепился мне в плечи обеими руками и больно вонзил пальцы в кожу.
– Как мы должны с ними поступить?
– Не трогайте ее! – крикнул Огюст, но прихвостни Роберваля связали его еще крепче и стали пинать.
– Им, – начал опекун и встряхнул меня за плечи, – отрежут, – движения стали грубее, – их грешные… – Теперь он тряс меня так, что аж зубы стучали. – Языки. – Он толкнул меня с такой силой, что у меня в глазах потемнело, а ноги подкосились. Я попятилась и упала прямо в толпу колонистов.
– Этого отнесите вниз, – приказал Роберваль и замолчал. Он не уточнил, какое наказание ждет Огюста, и со мной больше не заговаривал.
Проводив взглядом матросов, утащивших секретаря, он отвернулся.
Ярость ему претила, ведь в гневе человек раскрывается и может наговорить и показать слишком много, и потому Роберваль быстро взял себя в руки. Он властвовал над самим собой так же умело, как и над окружающими, и хорошо понимал, что его сила – в загадочности, в смиренной сдержанности, которую порой даже можно принять за робость. Он погрузился в лодку, и гребцы подняли весла. Молчание Роберваля окутало всех нас, будто туман.
Глава 21
– Пожалуйста, пустите меня к нему. Пустите меня вниз! – молила я, не отдавая себе отчета в собственных словах, пока Жан Альфонс вел меня в каюту.
– Не могу, – сказал штурман.
– Что мне делать? – в отчаянии вопрошала я.
– Когда опекун вернется, молите его о прощении. О милосердии, – посоветовал он.
Когда Дамьен, по-прежнему сидевшая за столом, увидела меня, растрепанную и напуганную, она так и ахнула.
– Что ты натворила?
– Лучше спроси, что натворил Роберваль. Я ни при чем, – с горечью ответила я.
– Тсс… – шикнула няня и кивнула на штурмана. Но тот уже и так все знал.
– Если Картье ему подчинится, он подобреет, – заверил Жан Альфонс.
Нет, подумала я. Роберваля так просто не просчитаешь. Он куда непредсказуемее морских течений.
Весь день я ждала и воображала себе страшные наказания: опекун повесит Огюста, а потом убьет и меня. Угрожать начальству оружием – это предательство. Устраивать тайные свидания – неповиновение. Я попыталась представить, каково умирать от удушья на виселице или барахтаться за бортом, понемногу теряя силы, и наконец утонуть. Наверное, опекун захочет убить Огюста первым, а меня заставит смотреть. Вот какой будет моя пытка. Впрочем, она уже началась, ведь я во всех подробностях пыталась представить себе страшный финал. Когда Роберваль вернулся на корабль, я была уже вконец измучена невыносимыми видениями. Знай об этом опекун, наверняка бы возликовал.
В этот раз мой мучитель ступал проворно и весело. Голос у него был звонким и беспечным, но меня опекун очаровать не мог: я знала, что передо мной убийца. Человек, загубивший на виселице четыре души.
– Ну что ж, завтра утром поплывем в Шарльбур-Руаяль, – сообщил он.
– А Картье? – уточнил капитан.
– Он отправится с нами.
– Как же вы его уговорили? – спросил Жан Альфонс.
– Угрозами. Силой. Именем короля, – ответил мой опекун, а потом приказал принести вина и еды, после чего стал с большим аппетитом пировать.
Мне же кусок не лез в горло. Я слушала, как Роберваль рассказывает капитану подробности.
– Я напомнил Картье, что я его начальник и что людей у меня гораздо больше. Напомнил также про трусость и ее последствия. – Голос опекуна торжествующе звенел. – А потом объяснил, что разумнее всего повернуть назад и поплыть с нами в Шарльбур-Руаяль.
– А что будет с вашим секретарем? – рискнул спросить Жан Альфонс, когда Роберваль доел.
Тот ответил не сразу. Потом отодвинул стул и отдал приказ юнге:
– Принеси поесть моему помощнику, который сидит в трюме.
У меня защипало глаза от слез. Хотелось взмолиться, чтобы он пощадил Огюста, но я сдержалась. Робервалю ведь только и нужно, что увидеть, как я страдаю, насладиться этим сполна, думала я. Собрав последние силы, я встала и направилась в каюту. Дамьен поднялась следом за мной.
– Тебя никто не отпускал, – тихо произнес опекун.
– Мне нехорошо, – пояснила я.
Он налил мне бокал вина.
– Вот, выпей.
Я покачала головой.
– Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Пей.
Но к бокалу
