но это не главное.
– Классическая разница между теорией и практикой.
– Типа того… Кстати, я читала на каком-то форуме, что ты училась на социального педагога?
София качает головой:
– Это устаревшая информация. Да, я начинала… наверное, из-за мамы. Она занималась благотворительностью, ты знала? Помогала бездомным, работала с детьми и подростками с психическими расстройствами. Но у меня самой дальше практики дело не пошло. Мне вообще некомфортно, когда вокруг слишком много людей, а если при этом у каждого за плечами еще и трагическая история – всё, я пас. Просто не могу такое слушать.
Лив понимающе кивает. «У Софии за плечами еще и своя трагическая история», – думает она. Очень легко забыть, что «родные», о которых упоминают при освещении уголовных дел, – это не только родители, но и братья, и сестры, и бабушки с дедушками, и дяди с тетями, и друзья… Все те, чья привычная жизнь в одночасье рушится и уже никогда не вернется в прежнее русло.
Лив осторожно накрывает своей рукой руку Софии:
– Я понимаю, о чем ты.
– Очень сомневаюсь, – отвечает София, но, к облегчению Лив, в ее голосе не слышно упрека.
– А сейчас ты чем занимаешься, если не секрет?
– Работаю в отделе статистики в строительной администрации. Цифры говорят сами за себя. Их не нужно ни подгонять, ни оспаривать, ни обсуждать. Есть в этом что-то… успокаивающее. Мне нравится.
Лив снова кивает. Она все еще накрывает своей рукой руку Софии, пока та смотрит прямо перед собой – на дверь одной из смотровых. Видимо, там сейчас находится Тео. Лив отмечает, что София очень бледна. Причем не только сейчас, от пережитого, – она вообще всегда бледная. Кожа почти прозрачная, с красноватыми высыпаниями. Заостренный подбородок, черные окрашенные волосы – сухие и безжизненные. Лив подумывает спросить, не согласится ли София дать интервью, но в итоге решает, что сейчас не время.
– Спасибо, что позвонила, – вместо этого говорит она. И говорит совершенно искренне.
– Только не пойми меня неправильно: я ничего против тебя не имею – и не имела. Просто… я хочу, чтобы мой отец…
Дверь кабинета распахивается. Тео Новак вылетает в коридор и направляется к ним. В одно мгновение хватает Софию за руку и рывком поднимает со стула.
– Ты мне лгала! – кричит он.
София качает головой, лепечет что-то невнятное, пытается вырваться. Лив уже собирается вмешаться, но Тео отпускает дочь так же внезапно, как и схватил. Разворачивается и бросается прочь по коридору, а спустя несколько шагов оборачивается и кричит:
– Идем, Лив! Быстрее! Я должен тебе кое-что показать!
Лив смотрит на Софию – та стоит в оцепенении, растерянная, испуганная, явно не понимающая, что происходит, – а потом бежит за Тео, который уже почти добрался до лифтов.
– Тео! Объясни, что случилось? Что происходит? – спрашивает она на ходу, а где-то позади София срывающимся голосом зовет:
– Папа?..
ДАНИЭЛЬ
Я рассказал полицейскому о вчерашнем, о своей вспышке – необдуманной, постыдной, за которую до сих пор себя корю. Рассказал, как с газетенкой под мышкой ворвался в здание, где располагается редакция «Абендблатт». Мне хотелось побеседовать с этим Максом Бишоп-Петерсеном. Так я и сказал девушке на ресепшене, когда она поинтересовалась, назначена ли мне встреча. Потом потянулась к трубке и спросила, как меня представить.
Я хлопнул газетой по стойке, открыл на нужной странице и процедил:
– Как главного героя этой лживой статьи!
Девушка приподняла брови. По выражению лица было видно, что она подумывает повесить трубку. Но потом она тяжело вздохнула, набрала нужный номер и вскоре уже говорила с Бишоп-Петерсеном:
– У нас тут господин… – Она осеклась и посмотрела на меня.
– Даниэль Вагнер, – рявкнул я. – Двенадцатая страница. Он поймет.
Девушка передала слово в слово, понимающе хмыкнула и повесила трубку:
– Простите, господин Вагнер. Господин Бишоп-Петерсен сейчас уходит на совещание и, к сожалению, не сможет вас принять.
Я ожидал чего-то подобного и попросил соединить меня с главным редактором.
– Простите, – повторила девушка. – Без предварительной записи это, к сожалению, невозможно.
Потом она опустила взгляд и застучала по клавиатуре, словно меня не было.
Но я был. Был, черт подери.
– Пожалуйста, – сказал я, и это «пожалуйста» должно было означать все сразу. Пожалуйста, дайте мне поговорить с Бишоп-Петерсеном. Пожалуйста, не игнорируйте меня. Пожалуйста, почувствуйте мою боль. Пожалуйста, верните мне двадцать лет жизни.
Через несколько секунд девушка и правда подняла взгляд. Посмотрела на меня с жалостью и натянуто улыбнулась. Потом демонстративно придвинула ко мне газету, все еще лежавшую на стойке, и как ни в чем не бывало продолжила печатать. «Уходите», – всем своим поведением говорила она. Но я не мог просто уйти. Я почувствовал, как лицо налилось жаром. Злость волной прокатилась по всему телу и в одно мгновение испепелила остатки самообладания.
– Я хочу поговорить с этим ублюдком! Сейчас же!
Я схватил газету, свернул в трубку и начал со всей силы колотить ею по стойке. Бах. Бах. Бах. Девушка отпрянула в кресле, вскочила, закричала – звала ли на помощь, охрану или кого-то еще, я не знаю, потому что больше ничего не слышал. Кровь в ушах шумела, как водопад, я видел ее широко открытый рот и мог лишь догадываться, какие звуки оттуда вырываются. Началась суматоха. Люди стали собираться у ресепшена, кто-то оттащил меня, толкнул, я споткнулся…
И вот я уже стою на улице перед зданием. Один. Всхлипывающий. Никому не нужный.
Полицейский, который слушал мой рассказ, посмотрел на меня с недоумением.
– Получается, вчера вы даже не встретились с господином Бишоп-Петерсеном лично, – сказал он. – Почему же вы считаете, что на вас напал он?
– Потому что он хочет меня запугать! – выкрикнул я. – Он не мог не узнать о скандале на ресепшене! Он боится за свое место!
Я и сам понимал, насколько нелепо, насколько драматично звучат мои слова. Стал бы журналист марать руки и идти на такой риск – риск быть обвиненным в нападении или даже в убийстве, – только чтобы заткнуть жертву своей позорной статьи? В конце концов, офицер был прав: если б статья не касалась меня лично, то, возможно, не показалась бы мне настолько ужасной.
– Я просто знаю, что на меня напал Бишоп-Петерсен, – выдавил я жалко, неубедительно. – То есть… я просто чувствую, что это он, и…
– Господин Вагнер, – вздохнул офицер, – я не могу оформить заявление на основании одного лишь чувства.
– Но кто, если не он? Так внезапно, спустя столько лет…
– Господин Вагнер, – повторил он и покачал головой. – Если хотите, я могу позвонить господину Бишоп-Петерсену, но…
Теперь уже я покачал головой.
– Не утруждайтесь. – Схватил со
