class="p1">– Вы рассказали ей о своей теории? О том, что Дэвид убил мальчика? – Голос Эрла зазвенел, как у юноши.
– Единственное, что я смог из нее вытянуть: Дентманы были странными. Она не знала ничего определенного.
– Значит, мы в тупике?
Я все еще изучал фотографии на холодильнике.
– Не совсем. Думаю, вы можете сделать для меня еще кое-что, но, если честно, я чувствую себя настоящим засранцем, требуя этого.
– Чушь.
– Не хочу, чтобы у вас были проблемы.
– Я большой мальчик. Расскажите мне, что у вас на уме, и я решу, рисковать или нет.
И я поведал ему о своем плане.
– Не пользуйтесь настоящим именем, – предупредил я. – Если ничего не придумаете, назовитесь моим. Я не хочу, чтобы вы попали в тюрьму из-за этого.
– Черт, – протянул он, а потом присвистнул. – А ты тот еще змей, да, сынок?
– Я на это особо не рассчитываю. Честно говоря, не уверен, что вы найдете что-нибудь… или что это что-то докажет, пока не увижу своими глазами.
– Займусь этим с утра, – пообещал Эрл. Где-то в его доме заскулила одна из собак. Я вспомнил чудовищного волкодава, охранявшего буфет в трейлере с прицепом.
– Просто будьте осторожнее, – сказал я и повесил трубку.
Около восьми вечера я соорудил сэндвич с желе и арахисовым маслом, сварил кофе и отправился в подвал с пачкой снимков с места преступления.
Я что-то упускаю.
Нечто важное.
В подвале царила угольная, липкая тьма, кромешная, как толь. Лампочка на потолке перегорела, и я не смог найти новую. Вместо этого отыскал фонарь и посветил в потайную детскую Илайджи. На столе кто-то соорудил лесенку из разноцветных деревянных кубиков. Держа в руке кружку, а под мышкой – снимки, я просто пялился на конструкцию, подсвеченную фонариком. Каждый глоток, казалось, прожигал меня насквозь. Главное в кофе, подумал я, то, что он смывает все грехи.
Я сел за стол Илайджи и включил настольную лампу в уголке. Несколько минут изучал фотографии, положив их себе на колени. Пил кофе. Изо всех сил старался не замечать кубики. Под конец начал разбирать лесенку, пока конструкция не лишилась формы. Просто кубики. Чушь.
Я пододвинул к себе тетрадь, открыл чистую страницу и начал писать. Продолжал, пока изо рта на лист и на рубашку не потекла кровь. Я поднес руку к губам, и пальцы покраснели. Стало ясно: я жевал карандаш и даже не почувствовал, как в нижнюю губу впилась заноза. Неужели я проглотил ее? Перед глазами возникли сотни щепочек, плавящихся в кислоте желудка.
Затем я посмотрел на снимок озера и на страницу, по которой, как волны, бежал мой паучий почерк. Снова на фото. Подумал: порой мы приходим, порой уходим. И еще: что-то здесь не складывается.
Я сконцентрировался на фотографии Вероники Дентман, застывшей среди деревьев. Пустота. Ослепление. Ужас. Смерть. Она покойница, подумал я.
Перешел к другому снимку – полицейские шли к дому через рощу. Некоторые обернулись на фотографа, их лица размылись из-за движения, точно у пассажиров в окнах пролетающего мимо поезда.
Я взглянул на остатки лесенки. Все кубики оказались красными. Я мог поклясться, что в прошлый раз они были разноцветными! Присмотревшись, заметил под ними газетные обрывки – статьи, что я принес из библиотеки. Илайджа Дентман смотрел на меня со снимка, будто в чем-то обвиняя. Этой ночью в его пустых глазах читалась злоба.
Когда я поднялся, в спине щелкнуло. Собрав тетради и фотографии, я кое-как поднялся по ступенькам. Сначала ванна, пронеслось в голове, а потом постель. Не дойдя до второго этажа, я остановился у телефона. Смотрел на него так, словно он должен мне денег. Позади часы на микроволновке показывали 88:88. Наконец я поднял трубку и набрал номер Адама.
Телефон звонил, звонил и звонил, но никто не ответил.
Неужели у них нет определителя номера? А может, они не хотят со мной говорить?
Я остановился у бара и, как вор, вытащил бутылку водки.
Коридор наверху показался мне шахтой, в конце которой мерцали полоски голубого света из окон. Здесь все еще пахло духами Джоди. Я рассеянно подумал, не возвращалась ли она за вещами, пока меня не было.
Пройдя в ванную, щелкнул выключателем и закрыл ногой дверь. После первого глотка поставил пластиковую бутылку на раковину и вгляделся в свое отражение. Неряшливая, спутанная борода, круги под глазами, нечесаные лохмы падают на ресницы. Я отвел взгляд от мерзкой картины… но заметил на краю раковины заколки Джоди, и глаза защипало.
Повернувшись к ванной, я стал смотреть, как течет вода. Зеркало затуманилось, отвратительный монстр исчез. Я снова отхлебнул из бутылки и скинул вонючую одежду, оставив ее валяться на полу грязной кучей.
Верно, соседи и друзья. Время надраться.
Все еще с бутылкой в руке, я забрался в ванну и поморщился. Вода обжигала. Одной ногой я убавил горячую и снова сел. Кран подпрыгивал, урчал и плевался. Горячая вода расслабляла, из мышц постепенно уходило напряжение.
Снимки с места преступления лежали на полу, глянец запотел от пара. И снова я почему-то подумал о своем старом учителе биологии, кипятившем воду над горелкой. Как его звали? Джефферсон? Джонсон? Даже если б от этого зависела моя жизнь, я не смог бы вспомнить фамилию этого сукина сына…
В коридоре скрипнули половицы. Мне показалось, что у порога мелькнула тень. Рассмеявшись, я глотнул еще немного тошнотворной водки и прислонился затылком к кафелю. А потом…
А потом очутился снаружи – в ночной тьме. Ветер хлестал меня, по коже бежали мурашки, кровь стыла в жилах. Порывы были ужасно сильными, и я понял, что едва удерживаю равновесие на каком-то возвышении. Посмотрев вниз, я увидел голые ноги на верхней ступеньке плывущей лестницы. Она была огромной, как небоскреб. Перст, указующий в черное, испещренное звездами небо… Лестница оказалась не деревянной, не пирамидальной, а золотой и вертикальной, закручивавшейся штопором. В миллионе миль внизу, в серебряной бездне, я увидел мерцание огоньков Уэстлейка.
Прямо подо мной кто-то барахтался во тьме. Я прыгнул, понесся сквозь ночь – не в воздухе, но в воде. В ушах ревело, я погружался в стылую, темную глубину. Затаив дыхание, я плыл во мраке к призрачному сиянию. Мне преградили дорогу деревья. Подводные сосны. Весь лес утонул, и я плыл по нему – к водовороту света. Лапы торчали, как шлагбаумы; иголки были невероятно густыми и тяжелыми и походили на разбухшие от воды подушки.
Похожие на щупальца лозы вставали из коричневой жижи, хватая меня за лодыжки. Я обдирал лицо о грубую кору, и в воде поднимались алые облака.
Я плыл сквозь сосновую
