истошно вопило от боли, вонзаясь пальцами в собственную истерзанную плоть. Скальпель вылетел из рук Майка и унесся по полу. Майк обхватил Дута обеими руками за шею, прижимая к полу.
Дут боролся за дыхание, упираясь недругу в грудь. Внезапно лицо, стиснувшее над ним в безумии зубы, зажглось алыми стигматами. Дут ощутил, как по щекам текут и его собственные слезы, густые и теплые. Он моргнул, на секунду проясняя зрение, и в темных зеркальцах зрачков Майка увидел свое собственное лицо, из глаз которого сочилась кровь.
Волна гнева взмыла в сердце, и его руки выпрямились, отбрасывая Майка назад. Хватка на горле ослабла. Руки Дута обхватили Майку лицо, большие пальцы прижались к выступам скул.
Кожа надорвалась.
Он почувствовал, как его руки скользнули по влажной дрожащей плоти, когда кожа Майка слезла со рта и красных глаз, складками собираясь у ушей. Майк запрокинул голову; было явственно видно, как сквозь разодранный покров натянулись сухожилия шеи.
Дут схватил недруга за руки и толкнул. Плечи Майка выгнулись назад, обнажив грудную клетку. Влажная кожа разорвалась посередине, и мышцы под ней лопнули, обнажая ребра, легкие, а под ними и само сердце.
Майк завопил, ярость смешалась с агонией.
Плоть на руках под хваткой Дута разлезлась, кожа над мышцами и сухожилиями изорвалась в клочья.
Майк свернулся калачиком, красными руками хватаясь за собственную плоть, словно пытаясь удержать ее внутри, остановить процесс распада.
Дут вытер лицо рукой и нетвердо поднялся на ноги. Сверху вниз он взглянул на существо, что корчилось перед ним.
Стоять Майк не мог: рваная рана, распоровшая его грудную клетку, теперь тянулась по всему животу, вываливая петли кишечника. Внутри пропитанных кровью джинсов затрещали тазовые кости, раскорячивая в стороны ноги (ну просто марионетка с перерезанными ниточками). Кровь стекала по лодыжкам и скапливалась на полу.
Нагие легкие надсадно трудились, в то время как руки сдавливали грудную клетку, тщетно уберегая свисающие с ребер органы от проседания в лужу, что снизу. Красные глаза, безумные в своей израненной маске, не мигая пялились на Дута. Сырые как мясо мышцы лица напряглись – это существо протягивало к нему руку. Непристойное мяуканье вырвалось из красного рта, и этот звук смешался с исполненным боли подвыванием существа, прихваченного ремнями к опрокинутому смотровому столу.
Дут попятился к двери. Руки нащупали ее, и он, повернувшись, шаткой поступью вышел в коридор. Майк – вернее, то, во что превратилась его разлезшаяся плоть, – пополз следом, скребя выступающими костями одной руки по ноге Дута.
Дут отпихнул вяло цепляющиеся пальцы и побежал к лестнице.
На площадке он остановился, чтобы перевести дыхание, и тут заслышал вой – еще один животный звук, смешавшийся с теми, что сейчас доносились сверху. Сквозь разбитое окно он увидел красные, наблюдающие глаза, похожие на огненные точки. Темные сгорбленные силуэты бежали по гребням холмов или стояли неподвижно, подняв головы к ночному небу; дикие нотки их голосов сливались в единый крик ликования.
Спотыкаясь, с последней ступени парадной лестницы он спустился в вестибюль и оттуда поднял взгляд на резные потолочные балки. Сверху доносилось жалобное подвывание Линди – звук сочился из нее подобно крови, которой истекала ее плоть. А ближе слышалось мяуканье – невыразимая ненависть и желание – другого существа, ползущего к вершине лестницы.
Дут отступил назад, раскинув руки; звуки боли и безумия кружились вокруг него. Он повернулся и побежал к двери.
Его моцик стоял всего в нескольких метрах от ступеней веранды. Он поднял своего небольшого двухколесного друга на руки и, пошатываясь, направился с ним к зданию.
Внутри он открутил крышку бензобака, а сам моцик перевернул вверх колесами, чтобы удерживать в нужном положении. Бензин забулькал, выливаясь из бака, и стал растекаться ширящейся лужей вокруг. Наружу вылились последние капли, пары достигали ноздрей. Дут позволил мотоциклу завалиться на бок.
– Ду-ут…
Голос, который уже нельзя назвать человеческим, выкликал его имя. Дут поднял глаза и увидел Майка – существо из разорванной плоти и красных костей, – на лестничной площадке. Мокрые кровавые глаза сверкали алчным безумием. Он шлепал на своих бедрах со сломанными суставами по ступеням вниз, искалеченными ногами толкая себя вперед. Дрожащая рука медленно поднялась, кожа на ладони обвисала лоскутками. В ладони что-то было, кусок яркого металла. Скальпель.
В коричневом бумажном пакете лежали спички, которые Дут привез со всем остальным барахлом. Он разорвал пакет и нашел коробок, высыпав добрую половину спичек на пол, пока срывал обертку.
Оставляя за собой цепочку бензиновых следов, он тронулся к двери. Здесь, стоя спиной к дверным доскам, он зажег спичку, поднес ее к случайной книге и держал, пока огнем не занялись все ее страницы. Тогда он бросил ее на пятно, мокро блестевшее в лучах струящегося из окон лунного света.
Волна жара обдала лицо вместе с тем, как бензин обратился в пламя. По бокам вестибюля мгновенно вспыхнули сухие истлелые занавески, и огонь по ним взлетел вверх до потолка. Панели обшивки между балками тлели всего секунду, прежде чем вспыхнуть.
Дут вскинул руку, защищаясь от жара, становящегося все нестерпимей. Завеса пламени и черного клубящегося дыма заполнила пространство. У себя за спиной он нашарил доски входа и протиснулся между ними наружу. Ночная прохлада благостно объяла, когда он, пошатываясь, подошел к веранде.
Здесь, рядом со ступенями, он упал на колени и пополз на четвереньках; его тень удлинялась в растущем рыжеватом свете от полыхающего здания. Затем он рухнул плечом в пыль.
Перекатившись на спину, Дут приподнялся на локтях. Весь фасад здания был охвачен пламенем. Окна второго этажа трескались от жары, стреляя радужным фейерверком стекол.
Он поднялся было на ноги, но вал зноя отбросил его назад. Доски на входе с грохотом отвалились, и наружу вырвался столб пламени. В лицо и грудь ударил жар, на время ослепив.
А затем через прищуренные веки Дуту стало видно, как из гущи этого пожара выбирается нечто. Все еще живое, оно теперь превратилось в груду обугленной, окутанной дымом плоти. В горящем дверном проеме оно подняло свою тлеющую личину. Провалы глазниц на том месте, где раньше были глаза, все еще могли каким-то образом видеть; его пустой взгляд был уставлен на Дута. А сквозь треснутые осколки зубов просачивался гнусавый, полный голодной ярости рев.
Оно воздело обрубок руки – три спекшихся пальца, которые каким-то образом до сих пор удерживали скальпель. Гнусавый рев перешел в высокий, пронзительный вой звериной ненависти, с которым это страшное нечто скреблось по тлеющим доскам веранды.
Через недолгий промежуток оно околело.
Скукоженная оболочка свернулась и упала
