левой руки: – Раз-два – и всё. После интервью у него были одни неприятности. Да он, честно говоря, и до этого не совсем в себе был. – Тем же пальцем Тео крутит у виска. – Клаус и Ханна были убиты горем, да и понятно. Сначала говорили, что он не мог покончить с собой – мол, никто добровольно не полезет умирать в вонючий туннель, кишащий этими, как их там… крысами. Но потом Ханна сказала, может, он чувствовал, что там ему самое место… – Тео снова пожимает плечами. – Плохо он, конечно, поступил – вынес семейное горе на публику, начал болтать о Джули. Но смерти, конечно, ему никто не желал.
– Значит, мать Бенджамина смогла смириться с тем, что произошло? А отец? Клаус упрекал вас с Верой? За то, что вы подняли шум из-за интервью? Из-за этого ваша дружба закончилась?
– Нет, – Тео качает головой. – Клаус просто воспользовался ситуацией, чтобы подкатить к Вере. Он же весь такой в трауре, ему, видите ли, утешение нужно было. – Тео закатывает глаза. – Глупый, самодовольный петух.
– Как думаешь, он согласится со мной поговорить? Для репортажа?
Тео скрещивает руки на груди.
– Вот уж чего не хватало – чтобы он снова засунул свой дурацкий клюв в мои дела.
Лив сует себе в рот еще одну ложку пирога – хотя бы чтобы не возражать. Но поговорить с Клаусом Деллардом или его женой ей все равно придется – нравится это Тео или нет. Ей нужно узнать об алиби, которое Бенджамин сначала дал Даниэлю Вагнеру, а потом почему-то отозвал. Несмотря на то, что интуиция по-прежнему указывает на Майю Вильмерс, пришло время заняться человеком, имя которого с самого начала было в списке: Даниэль Вагнер. Как бы сильно ни пугала Лив мысль об этой встрече.
ДАНИЭЛЬ
Я отключаю вайфай и передаю Бишоп-Петерсену ноутбук. Пусть пишет – я жду от него лучшую статью в его жизни, не меньше. Монотонный стук клавиш действует почти как мантра; если он прекращается, я настораживаюсь. Я устал, едва не засыпаю прямо в кресле. И вместе с усталостью приходят сомнения. Мне становится плохо.
– Пишите, и без глупостей, – приказываю я, стараясь, чтобы голос не выдал того нового чувства, которое меня охватывает. На всякий прячу его телефон в карман, прежде чем покинуть кухню. Перед дверью стою еще несколько секунд, чтобы убедиться, что стук клавиш не смолкнет. Он не смолкает – нам обоим повезло.
Я пересекаю коридор и сажусь на нижнюю ступеньку лестницы. Только сейчас до меня по-настоящему доходит, что я натворил. Прокручиваю последние часы в голове, дышать становится все тяжелее, а потом я начинаю задыхаться.
И вдруг – будто вспышка.
Вот мы с Бишоп-Петерсеном стоим в спальне моей матери. Мне нравится смотреть, как его взгляд скользит по комнате, нравится слушать его сбивчивое дыхание. Тишину нарушает только оно. Я подскакиваю и бегу вверх по лестнице. Дрожащими руками достаю связку ключей и вставляю ключ в замок. Поворачиваю, распахиваю дверь. Несусь к ней. Она лежит в той же позе, что и вчера вечером, в той же абсолютной тишине. Неправильной тишине.
Куин не дышит.
Она больше не дышит.
ТЕО
– Вера! – Я моргаю.
Вера не откликается. Мы еще никогда не останавливались в таком захудалом отеле. Кровать скрипит, стоит шевельнуться. Я трогаю шею – она затекла от лежания на дешевом матрасе. Нам нужно экономить, но это уже перебор. Поворачиваюсь к окну. Никакого синего неба, даже пальм не видно, только мрачная серая стена соседнего дома. И это, по-вашему, отпуск? И ради этого я оставил операционную?
– Вера!
Что-то царапает мне ухо, когда я сажусь. Срываю с изголовья маленький желтый стикер. Почерк кажется мне знакомым. «Все хорошо, папа. Ты здесь живешь. Я очень тебя люблю. София». Что это за!.. Я мну записку, вскакиваю с кровати и начинаю кружиться вокруг себя.
– Вера?
Вера не откликается. Мы еще никогда не останавливались в таком захудалом отеле. Как она только уговорила меня на этот притон? Как ей удается каждый раз добиваться своего? Устало опускаюсь на кровать и жду.
Жду Веру.
Вера не откликается. Я всплакиваю.
Ах, думаю я через некоторое время, можно не плакать, ведь все хорошо. Я здесь живу, и София меня очень любит. Отец всегда учил быть благодарным за то, что имеешь. Он был охотником и героем. Он всегда знал, что делать. У него всегда был план. Например, во время нашествия кабанов в пятьдесят четвертом. Отец всегда носил шляпу. Оглядываюсь в поисках своей шляпы и нахожу ее на столе. Кто же додумался втиснуть такую громоздкую мебель в такую маленькую комнату? Наверное, София. Такая мебель должна стоять отдельно, вокруг должно быть много пространства, чтобы она выглядела величественно. Я так и скажу, непременно скажу, как только София вернется из школы. Подхожу к столу и надеваю шляпу. Задеваю мышку, и экран загорается. Моя электронная почта. Новое письмо. Я задыхаюсь, потому что только что плакал, а теперь смеюсь. Смеюсь громко и взволнованно. Теперь я снова все помню. Джули. Лив. И… Щелкунчик. Я нахожу очки и садюсь читать.
Спасибо за письмо, папа. На самом деле я хотела всего этого избежать, но теперь понимаю, что уже не могу. Я знаю, что ты ищешь меня. Но меня не нужно искать, пап. Мне хорошо там, где я сейчас. Я счастлива. Мне ничто не угрожает – и никогда не угрожало. Я просто следовала за своим сердцем. Ты ведь помнишь, что всегда говорила мама? Что сердце никогда не ошибается, потому что оно гораздо умнее всех нас. Я знаю, что причинила вам много боли, и искренне прошу прощения. Но, пожалуйста, прими и уважай то, что это моя жизнь, и я буду жить так, как считаю нужным. Оставь поиски и не сообщай ни о чем в полицию, очень тебя прошу. Меня ведь арестуют, папа! Не дай этому случиться. Пожалуйста, папа. Ты должен перестать меня искать.
Д.
Лив!
Я должен немедленно позвонить Лив. Набираю ее номер, кричу в телефон: «Лив!», и что Джули снова написала, и что она говорит, что с ней все хорошо, но это не может быть правдой, и что она извиняется за то, что исчезла и причинила нам боль, но Джули никогда не причинила бы нам такую боль, потому что она любила свою семью, и вообще она никогда не написала бы такого, наверняка кто-то ее заставил, и она говорит, что ее арестуют, если ее найдут, арестуют, да за что ее арестовывать, она же никому
