Как бы ни вел себя подозреваемый, ты, на хрен, не имеешь права выбивать из него дух. Ничто тебя не оправдывает, даже девушка в больнице и неродившийся ребенок. Ты не выше закона, ты должен понимать свое отличие от уличных банд и карателей.
Рик вспомнил уроки полицейской академии, где требовали только слепого выполнения приказов и ждали, что ты будешь говорить ровно то, что прописано в правилах.
Нет полутонов, перед тобой либо преступник, либо невинный, либо преступник, которого можно использовать в своих целях и сделать информатором. Все. Нет преступников, с которыми можно сблизиться и работать вместе. Нет преступников, которые заслуживают умереть еще до суда, потому что адвокат выбьет для них наказание помягче. Или потому что судью разжалобит, что под конвоем сидит всего лишь мальчишка двадцати лет.
Годами Рик смотрел на работу отца, который защищал людей куда хуже, чем картель Вергара. В какой-то момент он даже ждал, что Роза может пойти на такую низость и нанять Вулфа-старшего для защиты Камиллы в суде. Но этого не случилось.
Так или иначе, подростком Рик видел в своем доме и в офисе отца тех, кто не заслуживал свободно разгуливать по улицам. А в глазах общественности Вулф-старший представлял этих людей как невинных овечек.
Пятнадцатилетнему Рику нравились комиксы про адвоката Мэтта Мердока днем и Сорвиголову, карателя преступников, по ночам. Да-да, может, Роза не зря зовет его задротом, но это было давно. И была тогда у Рика шальная мысль уважить отца, который склонял его к юриспруденции, и действительно стать адвокатом. Но таким, как Мердок. Получать от подсудимого доказательства его преступления, а после заканчивать то, с чем не справился суд. Только фантазии остались в комиксах, а в реальной жизни нашлись свои методы наказывать ублюдков. По крайней мере, так Рик заставил себя думать – закона достаточно. Даже если ты видел преступление собственными глазами, даже если мразь заслуживает умереть, а не тратить деньги налогоплательщиков на свои походы в библиотеку или гончарные кружки. Рик долго вбивал себе это в голову, но теперь благодаря Розе почувствовал свободу впервые за десяток лет. Будто железный обруч, сжимающий его шею, наконец лопнул.
Роза сказала, что он ищет одобрения общества и выбрал безопасный способ. Как будто она не ищет одобрения, продолжая дело своей семьи, защищая горожан и наказывая картели. Как будто она не ждет, что, даже находясь за решеткой, бабуля продолжит ею гордиться.
Рик так и не смог почувствовать себя на своем месте, работая над каждым делом как над последним, лишая себя спокойной жизни, собирая крупицы информации, борясь с системой, как с ветряными мельницами, и с коллегами, как с главными врагами. Ему все еще казалось, что он притворщик. Что он Мэтт Мердок, который надевает очки и превращается в немощного слепого адвоката, в то время как может ломать кости и сталкивать с крыш.
И каждый день ему казалось, что он предает тех, кто верит ему. Таких, как Белтран, Армас или Перес. Тех из его окружения, кого он считал достойными агентами. Кого он никогда бы не смог назвать предателями.
* * *
Он занес руку над звонком на белой двери с позолоченными вставками и ребристым стеклом. Весь фасад этого дома был противоестественен тому, что Рик знал о Пересе. Или считал, что знал. Ровный газон и округлые, недавно подстриженные кусты вдоль подъездной дорожки, светлые ставни на окнах, голубая крыша, мансарда. Уют и благодать. Слова-антонимы для Переса.
Если сейчас на пороге перед Риком еще и появится блондинка в фартучке, то он точно ошибся адресом.
Он глубоко вдохнул, закрыл глаза и постучал. Назад пути нет.
Минуту не следовало никакой реакции, из дома не раздавалось ни звука. Из открытых ворот гаража на две тачки был виден автомобиль Переса – даже в этом он себе изменил и вместо неубиваемого старины «доджа» взял блестящий серебристый «джип». Будь здесь Роза, она бы уже кричала Рику в лицо: «И какие еще доказательства тебе нужны?» Два года на пенсии, и вот во что превратилась жизнь Переса?
Рик постучал, снова настойчивее и продолжая игнорировать дверной звонок. Перес так же учил его – когда ты приезжаешь на обыск или допрос подозреваемого, с порога показывай, что ты здесь в позиции силы, ты знаешь все, что от тебя хотят скрыть, и, если подозреваемый попытается не пустить на порог, ты имеешь право выбить дверь. На обыск квартиры Переса у Рика не было ордера. Черт, он надеялся, что до такого не дойдет. Конечно, не дойдет, даже будь у него на руках все доказательства продажности Переса, агентство не станет слушать Вулфа, а прикроет тылы. И собственные, и одного из своих бывших лучших агентов. Рик в лучшем случае окажется за бортом, а в худшем – на скамье подсудимых. До тех пор пока его не вытащит Роза, чтобы еще раз повторить, что она была права.
Наконец из-за двери послышались шаги и кашель ценителя сигар, и голос Переса спросил:
– Кто там?
– Вулф. Еще помнишь своих учеников?
Он услышал, как Перес подавил новый приступ кашля и только через секунды три открыл дверь. На что ушло это время? Убрать за пояс пушку, ведь в городе Касильяса и к дверям нельзя подходить без оружия? Разумное решение. Но если он опасается не Касильяса, а Вергара, то один пистолет его не спасет.
– Кто бы говорил! – хохотнул Перес и уперся плечом в косяк двери, не торопясь впускать Рика внутрь. Тянет время? Для чего? При подъезде к дому Рик не заметил чужих машин, а обходить и осматривать сзади не стал. Может, стоило? – Чего, без старика не справляешься уже с работой?
– Ты слишком хорошо меня знаешь. – Свободной рукой Рик почесал в затылке, а вторую – с толстой папкой – поднял, показывая Пересу. Тот сразу перевел на нее заинтересованный взгляд. Пенсия, пусть и такая зажиточная, все равно не выбьет из него детектива и не притупит его любопытства.
– Что у тебя там? – спросил Перес и чуть вытянул шею, чтобы рассмотреть надпись на досье.
Рик сразу протянул ему папку и начал торопливо рассказывать, будто не в силах удержаться:
– Пару недель назад Агилара снова вляпался в громкое дело, международное, прикинь. Из Лувра выкрал несколько картин, статую, мы теперь работаем с французскими агентами, но толка от них… Нужен твой свежий взгляд. И баночка пива. Может, впустишь уже?
Перес криво усмехнулся – правая сторона лица у него была почти парализована уже много лет после взрыва
