этих двух гильдий, всюду в полнейшем беспорядке роилась самая разношерстная публика, производя невообразимый гвалт. Катились кареты, проносились паланкины, дамы кокетничали напропалую, кавалеры ухлестывали за ними, монахи читали проповеди, нищие клянчили подаяние, разносчики проносили свои грузы, воришки лазали по карманам… В общем, обстановка была до того оживленной, что Алонсо на некоторое время забыл о своем несчастье: в людском водовороте никто не обращал на него внимания.
Преодолев Сеговийский мост, путники оказывались на деревянной эспланаде. По одну сторону от нее простирались фруктовые сады, которые в теплое время года радовали глаз жизнерадостной зеленью, так как обильно поливались мансанаресской водой, сейчас же их покрывал снег. По другую сторону располагался широкий плац Кампо-де-ла-Тела, где мужчины упражнялись в верховой езде, учились обращению с оружием и демонстрировали боевые навыки, нужные для участия в рыцарских турнирах, которые проводились там же. Служил он и загоном для быков во время корриды. Но если в дни корриды на поле толпились стада обычных быков, в прочие вечера там собирались быки иного пошиба: одни из них (не менее рогатые и, возможно, именно по этой причине) являлись на площадь, чтобы сразиться на дуэли, остальные же приходили просто развеяться.
Вдалеке виднелся Дворцовый парк – настоящий лес, раскинувшийся у подножия Алькасара. Филипп Второй некогда приобрел эти земли, чтобы разбить на них цветники, однако этого так и не сделали, и парк превратился в чащу, куда, впрочем, также забредали двуногие быки, желающие восстановить поруганную честь с помощью оружия или поквитаться с соперником в любви. В давние времена эти места больше изобиловали военными, нежели дуэлянтами, поскольку именно отсюда сарацинский предводитель пытался напасть на Алькасар, чтобы вернуть перешедший к христианам Мадрид, и, поскольку его войска размещались как раз здесь, спустя столетия это место назвали Кампо-дель-Моро[43].
Прислонившись к ограде, что тянулась вдоль мостовой, и прижав Диего к груди в той ее части, где билось сердце, Алонсо спрятал папку под нижнюю сорочку, поближе к телу, а сорочку заправил в кальсоны. К счастью, папка лишь немного помялась, оставшись при этом почти сухой. Под одеждой документ должен был уцелеть, хотя впредь следовало подумать о том, как уберечь его от постоянной сырости, ведь в таком убогом пристанище он рано или поздно должен был пострадать.
Итак, папка была надежно спрятана, и теперь, не зная, куда двигаться дальше, Алонсо молча созерцал текшие в обоих направлениях людские потоки, ломая голову над тем, где найти обиталище.
Внезапно он увидел, как к нему приближаются двое альгвасилов. На груди у них красовалась эмблема Священной канцелярии, пристальные взгляды прочесывали толпу, а губы выкрикивали два имени, от которых у него побежали мурашки по спине: Алонсо и Диего Кастро. Он тут же повернулся лицом к Кампо-де-ла-Тела и принялся незаметно укачивать брата, который, не догадываясь об опасности, по-прежнему спал. Затем обреченно закрыл глаза, ожидая, что его вот-вот увидят и схватят. Он не смел шевельнуться. Даже не дышал.
Неподвижный, как изваяние, он простоял больше часа. Крайне изможденный, он без труда подражал неподвижной статуе. Колокола пробили одиннадцать, но Алонсо, казалось, их не слышал. Не в состоянии выйти из гипнотического оцепенения, он машинально наблюдал за поединками на Кампо-де-ла-Тела, которые шли один за другим. Будь его воля, он бы простоял так до вечера, воображая, что скоро вернется домой и насладится рождественским ужином у камина и общением с родителями, стараясь забыть о том, что он торчит посреди моста с голодным братом на руках, что армия ищеек гонится за ними по пятам, что у него нет ни крыши над головой, ни пристанища, чтобы перевести дух. Он с удовольствием отдался бы на волю воображения, но сил не было даже на это.
В четверть двенадцатого Алонсо все-таки вернулся в настоящее и оглянулся через плечо. Убедившись, что поблизости нет ничего подозрительного, а альгвасилы давно исчезли, он продолжил путь. Начался дождь, вскоре к нему добавился град, а в довершение всех бед Диего снова проснулся и заплакал от голода.
Не обращая внимания на тревогу, сжимавшую сердце, Алонсо прошел вдоль эспланады, которая соединяла мост с городом, и оказался на улице Сеговия, проходившей по дну оврага, где в стародавние времена тек ручей Сан-Педро. Забранный впоследствии в тоннель, ручей получил название «Матрисе», но мусульмане привыкли выговаривать его на арабский лад, и оно превратилось в «Майрит» (или, в соответствии с кастильским произношением, «Магерит»). Оба слова означали «мать вод», поскольку от него ответвлялось множество ручейков поменьше. Ручей породил не только свои многочисленные притоки, но и сам Град: от названия «Майрит» произошло слово «Мадрид».
Равнодушный к истории мерзлой земли, по которой ступала его нога, и в большей мере сосредоточенный на своей собственной, Алонсо торопливо шагал куда глаза глядят, напевая под нос галисийскую песенку Маргариты в отчаянной попытке унять рыдания Диего. Вдалеке какие-то люди в мундирах выходили из Монетного двора. Убедившись, что они направляются прямиком к ним, Алонсо испугался, свернул с дороги и поспешил к улице Куэста-де-лос-Сьегос, что вела на вершину холма, где располагались сады Вистильяс: стражи порядка дотуда не добирались, зато там имелось множество укромных уголков, где можно было спрятаться. Но вскоре он отказался от этой затеи. Склон был отвесным и до того скользким, что, едва начав подъем, он счел это предприятие в высшей степени рискованным и остался внизу.
Вернувшись на улицу Сеговия, он некоторое время бесцельно шагал по ней, пока колокола не пробили полдень и пешеходы не остановились, чтобы отдать дань уважения «Ангелюсу». Алонсо последовал их примеру. Он молил Пресвятую Деву об удаче, а точнее, о каком-нибудь укрытии. Град утих, вместо него падал мокрый снег, взметаемый порывами ветра, Алонсо промок и едва не падал от истощения и усталости.
Вскоре колокола смолкли и город вернулся к обычной жизни.
Алонсо провел языком по деснам. Он давно ничего не пил, и во рту пересохло. Вот она, горькая ирония судьбы: единственный участок его тела, нуждавшийся во влаге, оставался сухим.
Убедившись, что представители власти больше не преследуют его, он направился к фонтану Каньос-Вьехос, украшенному гербом Града и примыкавшему к Каса-Пастор, «Пастушьему дому», названному так потому, что, согласно легенде, владелец решил завещать его первому, кто пройдет через Пуэрта-де-ла-Вега на другое утро после его смерти, и удача выпала пастуху.
Алонсо пил до тех пор, пока не заныли зубы. Измученный, он сел на каменную скамью, подставил под струю носовой платок и окропил водой рот плачущего Диего. Струйка воды успокоила малыша, однако голода не утолила, и, сообразив, что основного блюда
