явно с чужого плеча. Эти три вещи ранее принадлежали другому человеку – настоящему гиганту, учитывая их необыкновенные размеры.
– Успокойся, братец; скоро ты утолишь свой голод, – прошептал Алонсо малышу; его голос дрожал не только из-за невыносимого холода, но и из-за мучительного чувства поражения, которое сдавливало горло, едва позволяя говорить. – Я проклинаю себя за этот подлый поступок. Ради всего святого, не рви мне душу! У меня нет другого выхода. Если ты останешься со мной, ты умрешь, и я… не… не переживу твоей смерти.
Услышав его прерывистый шепот, Диего, казалось, понял, что происходит, и, будто желая хоть сколько-нибудь утешить брата, протянул ручонки и коснулся его лица. Скорее всего, он сделал это неосознанно, а может, им двигала самая неподдельная привязанность – та, которую диктует инстинкт.
Алонсо склонился над мальчиком и поцеловал отметину на его левом предплечье: убывающую луну, окруженную родинками шоколадного цвета. У него была такая же, оба унаследовали ее от матери. Мать уверяла, что это поцелуй самой луны, самому же Алонсо пятно казалось довольно уродливым, а его название – «поцелуй луны» – банальностью из дамского чтива. Тем не менее сейчас Алонсо благословлял его. Если невзгоды, из-за которых он отнес Диего в Инклусу, затянутся, отметина поможет ему опознать брата в будущем, когда он за ним вернется. В последнем Алонсо не сомневался: что бы ни случилось, рано или поздно он заберет Диего из приюта.
Яростный натиск ветра вернул его к действительности и приглушил рыдания, которые разрывали ему сердце, но согревали тело. Ветер был пронизывающим, а вокруг простиралась неприветливая ледяная пустыня, в которой конечности немели, теряя всякую чувствительность. Алонсо почти не ощущал своих пальцев. Боясь, что те перестанут его слушаться и сокровенная ноша выскользнет, он крепко прижал дитя к груди. Близость младенца принесла волну тепла и неожиданно утешила его – пришлось пустить в дело все свои иссякавшие запасы мужества, чтобы исполнить задуманное. Настала пора действовать, в противном случае оба превратились бы в ледяные статуи.
Глубоко вздохнув, он достал из-под плаща деревянные четки с выгравированным на крестике именем «Диего» и надел малышу на шею, наподобие ожерелья.
Младенец, который, должно быть, предчувствовал разлуку, захныкал. Услышав эти жалобные звуки, Алонсо будто обессилел. Чтобы сохранять решимость, требовались титанические усилия, но ему не хватало самообладания и, прежде всего, опыта. Несмотря на внушительный рост, он был всего лишь тринадцатилетним парнишкой, непривычным к жизненным перипетиям, и очередное испытание подорвало его силы. Как он ни напрягал ум, пытаясь найти способ спасти Диего, приют казался единственным выходом. Однако он не мог ни смириться с предстоявшей потерей, ни утихомирить свою совесть. Он боялся совершить непростительную ошибку: в этом случае бремя вины стало бы для него непосильным.
Сохранить самообладание не удалось, и юноша пал духом. Он не сдержал рыдания; сорвавшись с губ, оно превратилось в облачко пара, прощание, поплывшее в воздухе. С этого момента чувства стали выплескиваться наружу. Хлынули слезы, затуманившие глаза.
Сломленный горем, охваченный дрожью, которая спутывала мысли, он укутал младенца в потрепанную красную мантилью, невольно уткнулся лицом в ткань и вдохнул исходивший от нее аромат. Это были духи его матери; мантилья принадлежала ей и хранила ее запах. Погрузившись в воспоминания, связанные с этим ароматом, он крепче прижал Диего к груди. Ему не хватало решимости оторвать от себя ребенка. Он не осмеливался. Не мог. И не хотел.
Они стояли перед барабаном; по ту сторону двери ожидала сестра Касильда. Монахиня улавливала звуки, доносившиеся снаружи, и, зная, что будет дальше, приготовилась услышать звон колокольчика.
– Решайтесь наконец, ну же! – нетерпеливо воскликнула она. – Оставьте сосунка в барабане или забирайте назад, но не тревожьте ночной покой.
Это глухое ворчание по ту сторону двери, подобное шепоту самого Люцифера, заговорившего с ним из ада, стиснуло сердце Алонсо, и он заколебался. Неужели другого пути в самом деле нет? А если потянуть еще немного? Всего несколько дней. Возможно, он поспешил и в таких крутых мерах нет необходимости. По крайней мере, в эту ночь. Но потом он посмотрел на Диего. Личико малыша побледнело и заострилось, он тихонько постанывал, извергая облачка пара в отчаянной попытке одолеть холод, который сковал его тело. И Алонсо сдался. Выбора не было. Если он не передаст малыша на попечение Инклусы, тот умрет от голода, холода или от того и другого. Эти мысли помогли ему выйти из затруднения и подтолкнули к действию. Давясь от рыданий, он в бессчетный раз поцеловал Диего и с величайшей нежностью, будто укладывал брата в колыбель, опустил его в зловещий барабан.
– Держись, братишка. Это временно. Обещаю тебе, я вернусь.
Барабан резко повернулся, и Диего в мгновение ока исчез из виду. Алонсо прижался лицом к доскам из сырой, гниющей сосны, по его спине пробежали мурашки.
– Берегите его, умоляю, – пробормотал он с гримасой раскаяния и бессилия на лице.
– Что вы такое говорите? – спросила сестра Касильда, забирая Диего. – Я не слышу ничего. Эй! Есть там кто-нибудь? Я вас не слышу!
Потрясенный Алонсо молча уставился на свои руки, в которых уже не было брата. Не в силах вынести пустоты, он развернулся, ослепленный слезами и, невнятно бормоча, бросился бежать.
– И нечего переживать, луковая башка! – ворчала сестра Касильда, запирая ставню. – Ишь, расчувствовалась! Монахине такое не пристало. Кто велит тебе вошкаться с этими бесстыдницами, которые, чуть что, задирают юбку? А когда после всех воркований на свет появляется ребятенок, умывают руки, и пусть о нем заботится Инклуса. Ветреные бесстыдницы! В Галеру всех, за решетку! Там вас хоть капельку научат приличиям.
Не выпуская Диего из рук, она села за письменный стол, перевернула страницу приемной книги, занесла туда имя Габриэля, которое сообщил ей брат Бенито, и начала делать записи, касавшиеся нового подопечного. Однако, почувствовав исчезновение Алонсо, малыш так безутешно зарыдал, что монахиня отложила перо и принялась его укачивать:
– Эй, херувимчик! Прекрати реветь, а то разбудишь петуха и он закукарекает раньше времени.
Почувствовав себя в безопасности, Диего успокоился, протянул ручку и коснулся лица монахини, словно желал его погладить.
– Ну и прохиндей! – воскликнула сестра Касильда, потрепав его по щеке. – Радуйся, скоро тебя ожидает обильное застолье. Кормилица насытит тебя вместе с Габриэлем, еще одним новеньким сосунком. Негодницу зовут Дульсе[6]. Хотя сладкая она только по имени, молока у нее хоть залейся.
Когда она наконец взялась за перо, колокольчик зазвенел вновь.
– Будь неладен этот дозор! Какая спокойная была ночь, но тут появляются они, и проклятый колокольчик звонит без умолку.
Уложив Диего на скамью, стоявшую в
