углу комнаты, она подошла к барабану и привела его в движение. Вскоре ее глазам предстал новорожденный со свежей, все еще кровоточащей пуповиной – голый, посиневший от холода и неподвижный.
Испуганная сестра Касильда посмотрела на жаровню и, поскольку та была холоднее младенца, пошарила взглядом вокруг себя, пока не остановила его на Диего. Недолго думая, она сняла с него мантилью, завернула в нее чуть живого малыша и потерла его тело. Но все было напрасно. Ребенок по-прежнему не шевелился. Сестра Касильда поднесла его к висевшему на стене образу Богоматери Одиночества и взмолилась о милосердии.
– У вас наверху и так много ангелов! Сжалься над ним, умоляю!
В этот момент Диего захныкал.
Посмотрев на него и заметив четки, которые Алонсо надел брату на шею, она поспешила снять их и повязать на другого несчастного.
– Близость Христа придаст тебе сил. Ну же, малыш! Шевельнись!
Колокольчик зазвонил опять.
– Будь проклят этот барабан! – воскликнула монахиня.
– Что происходит? – спросила другая сестра, которая вошла в комнату, встревоженная криком. – Чьи это голоса?
– Сестра Орасия! Слава Богу, вы здесь! Помогите мне, запишите этих двоих. Третий подкидыш – в барабане, у меня рук не хватает.
– Не беспокойтесь, я все сделаю. У них есть при себе пергамент?
– Нету у них ничего, – заметила сестра Касильда, забыв упомянуть об обмене имуществом между Диего и умирающим младенцем. – Осмотрите их вещи и также запишите в приемную книгу. Да не перепутайте с книгой убытий. Отсюда никто не выходит. В одной книге уже нет места, а другая безотрадно пуста.
Поскольку обеспечить пропитание стольким подкидышам было непросто, монахини пытались пристроить их в чьи-нибудь добрые руки. Но предложенная плата за уход была такой низкой, что желающих почти не находилось, и в то время как приемная книга стремительно наполнялась новыми именами, книга убытий оставалась почти что чистой.
Сестра Орасия осмотрела умирающего младенца и, увидев мантилью, в которую он был завернут, а также имя «Диего», выгравированное на четках, обвивавших его шею, сделала нужную запись.
– «Страница 1255. Диего де ла Мантилья. Имущество: четки и красная мантилья», – аккуратно вывела она и горестно покачала головой. – Этого беднягу уже не спасут ни забота, ни милосердие.
Затем она взяла Диего и увидела на его предплечье убывающую луну.
– Первое февраля, – пробормотала он в задумчивости. – Святые Цецилий, Пионий, Сигеберт, Трифон и Рауль. Ладно, малыш. Сделаю тебе поблажку и выберу имя поблагозвучнее. «Запись 1256. Рауль де ла Луна. Имущество не прилагается».
Затем она извлекла из ящика стола сундучок, полный медных медальонов. На лицевой стороне каждого был образ Богоматери Одиночества, под ним – надпись «Инклуса, Мадрид», на оборотной стороне – номер, указанный в приемной книге.
Сестра Орасия нашла медальоны с номерами 1255 и 1256, повесила их на черные кожаные шнурки и надела на новичков.
– Готово, сестра, – объявил он. – Отнесу их в лазарет.
– Если лекарь сочтет, что малыши в добром здравии, передайте их Дульсе, – наставляла ее сестра Касильда, открывая барабан в четвертый раз за вечер. – И будьте решительнее с этой ворчуньей. Скорее всего, ей не понравится, что ее будят рано утром и заставляют доставать вымя. Небось разорется.
– Я ей разорусь! – с вызовом воскликнула сестра Орасия, куда менее предприимчивая, чем сестра Касильда, но своенравная и грубая. – Здесь спят, когда выдается минутка. Пусть только вякнет!
Взяв в каждую руку по младенцу, она отправилась в лазарет – помещение, не сообщавшееся с другими, где держали заразных больных, а заодно осматривали новоприбывших детей.
Вид этой комнаты омрачил бы настроение даже отъявленного жизнелюба.
Плитки под ногами были испещрены множеством трещин, стены сочились сыростью, с потолка свисала паутина, повсюду виднелась грязь, а окон не было вовсе. Тускло светившие огарки сальных свечей истекали жиром, воняли протухшей свининой и создавали густую дымную пелену, сквозь которую едва можно было различить тюфяки на полу. Некоторые из них были не более чем ворохом тряпья в форме вулкана, в кратере которого покоился младенец. Благодаря этому младенцы не падали на пол, что иначе было бы неизбежно в отсутствие детских кроваток, которые оставались непозволительной роскошью для Инклусы.
– Дон Федерико, вот вам еще двое ангелочков, – сообщила сестра Орасия, устраивая Диего с умирающим младенцем на тюфяке и обкладывая их тряпьем.
Пожилой мужчина с длинной бородой повернулся. На его большом пальце красовалось кольцо, какое обычно носили врачи, взгляд был печальным, а на лице была заметна непроходящая усталость, свойственная человеку, который жертвует сном ради ближнего.
– Пресвятая Дева-Целительница! – процедил он сквозь зубы, завершая осмотр Габриэля. – Теперь они прибывают по двое!
– На самом деле их трое, – поправила сестра Орасия. – Сестра Касильда записывает еще одного.
– Как имя карапуза? – спросил дон Федерико, осматривая Диего.
– Он прибыл без пергамента, и я дала ему имя «Рауль де ла Луна». Почему вы спрашиваете?
– Потому что я в недоумении. У него сильное недоедание, однако голодает он не так давно. Парнишка из благополучной семьи. К чему бросать явно желанного отпрыска?
– Как видно, превратности судьбы. Разрешите перевести младенца в палату для грудных детей?
– Конечно, и Габриэля тоже. Оба в удовлетворительном состоянии. Теперь черед этого в мантилье. Он, должно быть, родился всего несколько часов назад. Вы уверены, что он жив? Я не различаю ни дыхания, ни пульса. Как его имя?
– Диего де ла Мантилья, – ответила сестра Орасия, ласково сжимая неподвижную ручонку. – Он был завернут в мантилью, и при нем были четки с надписью «Диего», а потому я исхожу из очевидного. Неужели он?..
После беглого осмотра дон Федерико подтвердил ее опасения.
– Боюсь, что да, – печально пробормотал он. – Младенец скончался.
– Бедный малыш! – воскликнула опечаленная сестра Орасия и осенила себя крестным знамением. – Не успел даже солнце увидеть.
– Скоро оно будет сиять для него ярче, нежели здесь, на земле, ведь он станет обитать вблизи его лучей, на небесах. Предупрежу священника из Сан-Хинеса, чтобы занялся похоронами. Бодритесь, сестра! Мы, люди, делаем все, что в нашей власти, но, когда Бог решает положить конец чьей-нибудь жизни, можем только сказать «аминь».
Попрощавшись с лекарем, сокрушенная сестра Орасия отнесла Габриэля и недавно нареченного Рауля де ла Луну в палату для грудных детей. Там она омыла их, перепеленала, укутала потеплее и уложила в деревянный ящик, набитый соломой, бормоча под нос скорбные молитвы за усопшую душу Диего де ла Мантильи.
Затем отправилась за Дульсе, кормилицей, издав глубокий вздох. Дело обещало быть неприятным: ее ожидал не слишком радушный прием, а сама она была слишком расстроена, чтобы спорить. Подобно сестре Касильде, она терпеть не могла эту развязную бабу,
