снизу. Мы спускаемся в эту, как ее… кухню, и я замечаю, что дверь в подвал открыта. «София», – понимаю я. Кричит София. Только однажды я слышал, чтобы она так кричала, – когда упала с причала. Она была совсем маленькая и не умела плавать. Ее спасла Джули – она оказалась в воде быстрее меня. Ей самой было не больше пяти или шести лет. Моя Джули, моя маленькая водяная лилия…
Я бегу вниз по лестнице, Вера – за мной, и когда на последних ступенях я резко останавливаюсь, она чуть не врезается в меня. Моим глазам открывается… Образы мелькают, соревнуясь с ярким светом от фонарика Софии.
Джули, София, кровь.
В реальности, здесь, у озера, я падаю на колени, как падаю на колени в своих воспоминаниях. Только в воспоминаниях приземляюсь не на мокрую траву, а на твердый, холодный цементный пол, рядом с Софией, которая сидит возле своей неподвижной сестры. Я пытаюсь нащупать пульс, приподнимаю голову Джули и вместо упругой кожи чувствую под пальцами что-то мягкое, пальцы погружаются в окровавленную мякоть…
– Нет! – кричу я там, в подвале.
– Нет! – кричу я здесь, наверху, на берегу озера, и бью себя кулаками по голове. Моя старая, моя больная голова решила сыграть со мной злую шутку. Это неправда, все неправда. Я не просто болен, я сошел с ума, как и София, которая попыталась внушить такой сценарий моей наивной, глупой, больной голове. Она хватает меня за руки, пытаясь остановить, и кажется, что свет ее фонарика проходит через мои мысли – белое свечение, а потом красное пятно на сером цементе, лужа крови под головой Джули, образ такой реальный, такой настоящий, это не игра воображения…
Я протягиваю руку к Вере, которую хочу утешить, но она не здесь, она там, в подвале. И я понимаю, что совсем недавно видел, как Вера стоит, бледная и дрожащая, в одной тонкой ночнушке, а ее красивые рыжие волосы растрепаны – от сна, а еще потому, что она все время судорожно запускает в них руки, как будто пытается собрать себя по кусочкам… Кажется, я видел это во сне – или воспоминание вернулось ко мне накануне встречи с Лив, в тот вечер, когда София и Рихард пришли ко мне, чтобы помочь подготовиться к интервью…
Подготовиться – или убедиться, что я не скажу ничего лишнего. Проверить, помню ли правду. Правду о том, что случилось тогда в подвале.
Теперь я все помню, теперь я все чувствую. Вокруг холодно, стены будто сдвигаются, я кладу руки Веры себе на грудь. Львиное сердце никогда не перестанет биться, никогда, слышишь? Я рядом. И никуда не уйду.
– Я не мог ее спасти, – шепчу я, стоя на коленях в мокрой траве почти двадцать лет спустя. – Как такое возможно, София? Как возможно, что я спас тысячи людей, но не смог спасти собственную дочь?
– Папа…
Я хочу умереть, прямо здесь и сейчас, как я хотел умереть и тогда, но не мог, потому что рядом были моя жена и младшая дочь, которых я должен был защитить.
Я снова все помню. Помню, как мы с Верой обсуждали, что теперь делать. Помню, в каком мы были отчаянии. Мы только что потеряли дочь. Потеряли старшую дочь руками младшей. Что будет, если мы вызовем полицию? Потеряем ли мы и вторую дочь? Заберут ли у нас Софию? Ей всего четырнадцать, она еще подпадает под закон о несовершеннолетних.
– Это был несчастный случай, – пытаюсь возразить я. – В тюрьму ее не посадят.
– Ты уверен? – спрашивает Вера. – Допустим, не посадят, но что, если отправят в какое-нибудь исправительное учреждение? Или ты всерьез думаешь, что Софию оставят дома, как будто ничего не произошло? Она только что убила свою сестру, Тео! Она убила свою сестру! Думаешь, кто-нибудь будет интересоваться подробностями? Будет слушать о том, что это был несчастный случай? Нет, все скажут одно, и это будет напечатано в каждой газете: София убила свою сестру. Ее будущее будет разрушено, Тео! Вся жизнь будет разрушена! И наша тоже!
Моя Вера права. Как всегда права. То, что случилось, достаточно ужасно.
И вот мы разрабатываем план.
Вера пишет письмо с требованием о выкупе, как видела в каком-то детективе, пишет с моего компьютера, чтобы никто потом не смог опознать почерк. Но она так взволнована, что забывает один ноль, и долгие годы все будут обсуждать, почему похитители потребовали всего тридцать тысяч евро.
Если б я только проверил письмо, то заметил бы и ошибку, и что само письмо звучит насквозь фальшиво, так, будто его списали из плохого фильма. В реальности правда обычно выражается несколькими словами, а вот лжецы любят украшать свои истории множеством подробностей. Если б я только проверил письмо, то заметил бы. Если б только проверил… Но когда? У меня нет времени, я занят другим.
– Мама сказала, что все мы должны вести себя так, как положено в подобных случаях… – Голос Софии проникает в мои мысли, что абсолютно излишне, потому что воспоминания уже накрыли меня с головой. Они обрушиваются, как лавина из щебня, грязи и осколков.
Пока Вера пишет письмо с требованием о выкупе и оттирает подвал хлоркой, я заворачиваю Джули в плед и уношу. Господи… я уношу ее. Несу на руках – через сад, вниз, к озеру. Сюда. На ней пижама, белая с голубыми облачками – та самая, которой она немного стеснялась, но все равно любила больше остальных. Я выкапываю могилу – прямо здесь, среди полевых цветов. Потом иду в лодочный сарай, беру брезент, чтобы обернуть тело еще плотнее.
Наконец я укладываю мою Джули в яму – осторожно, ласково, как всегда укладывал в кроватку, когда она засыпала у меня на руках. В последний раз говорю ей: «Спокойной ночи, ангел мой», – и закапываю. Закончив, притаскиваю на это место одну из наших лодок, чтобы свежевырытая земля не бросалась в глаза, и мы звоним в полицию.
Я снова все помню. Все.
Помню, как мы приходим на какое-то телешоу, и я угрожаю похитителю Джули. Помню, как все вдруг накидываются на этого… как его там… этого Вегнера, и Вера говорит, что нам нельзя сидеть сложа руки. Что это будто подарок свыше. Помню, как я послушно еду к Вегнеру и нападаю на него на глазах у журналистов, потому что именно так и поступил бы любой любящий отец: схватил бы подозреваемого и выбил из него правду. Он сцепился бы с полицией, которая не может найти его дочь. Нанял бы частного детектива, заранее зная, что тот
