которые для меня были ничем иным, как моторами. А я был механиком.
Но теперь, Вера, сердце говорит мне, что пора успокоиться. Пора перестать воспринимать забвение как наказание. Сердце обещает сохранить то, что было важно, но не в памяти, а иначе – глубже, чем могла бы постичь моя глупая старая голова.
И вот я сижу здесь, на старом причале у озера, вместо того чтобы быть в полицейском участке, где должен сейчас давать показания по поводу вчерашнего. Скоро полицейские заметят, что я не пришел, и всё поймут. А если не поймут сами, то Фипс им поможет – я написал ему письмо. Мне все равно, Вера. Ничего больше не имеет значения.
Упрямо смотрю вперед, на сверкающую воду, которая сливается с небом, чувствую слезы на щеках и думаю: как бы мне хотелось забыть. Забыть о том, что рассказала София. Но воспоминания выжжены на подкорке моего мозга. Я помню каждое ее слово, каждый образ и каждое чувство, что их сопровождало.
Мое сердце, Вера, сейчас сжимается – будто хочет свернуться в груди крохотным комочком, чтобы чувствовать как можно меньше.
И все же спал я хорошо – рядом с Софией, нашей крошкой. Вчера мне пришлось как следует на нее накричать, чтобы уговорить уехать. К тому же я боялся того, что она может натворить, если останется без присмотра. Поэтому забрал у нее ключи от машины и отвез нас ко мне домой, где мы и переночевали. Утром она по-прежнему выглядела неважно. Тогда я показал ей письмо, которое написал Фипсу, и сказал: «Поезжай домой, к своему мужу. Помирись с ним. Все будет хорошо». Она крепко обняла меня и сказала: «Спасибо, папа», – потому что все поняла. Поняла, зачем я написал это письмо: я хочу, чтобы дело нашей Джули наконец было закрыто. Окончательно и бесповоротно. Пока она числится пропавшей, София никогда не будет по-настоящему в безопасности. Мне-то терять уже нечего. Я стар, Вера, стар и болен, и если Вегнер подаст в суд, то я окажусь в тюрьме. А для Софии на кону все: у нее есть муж, который ее любит, и, возможно, скоро она станет матерью. Только представь себе, Вера: наша малышка станет мамой! У нее появится шанс самой узнать, что значит иметь семью, испытать величайшее счастье, понять подлинный смысл жизни…
Попрощавшись с Софией сегодня утром, я долго смотрел ей вслед из окна, потом надел шляпу, вызвал такси и приехал сюда – к нашему старому дому. Спустился к озеру, к тому самому месту, и начал копать. Мысль о том, что этим займутся какие-нибудь неотесанные полицейские, вдруг стала для меня невыносимой. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я добрался до нее – может, всего час, а может, все три. Я поднимал нашу Джули с такой же осторожностью, с какой некогда укладывал в могилу. Брезент, в который я обернул ее тело, в нескольких местах прохудился, но в целом остался цел. Они с остатками пледа все еще удерживали ее, словно крепкие, теплые объятия. Осторожно ступая, я понес Джули сквозь цветы – луговые ирисы, болотные гладиолусы, сердечник и все дикие растения, что растут здесь сами по себе и которые ты, Вера, когда-то срывала, чтобы поставить в вазу на кухонный стол. И теперь я снова помню, Вера, теперь я понимаю, почему ты их всегда срывала: ты представляла, что это весточка от нашей Джули, знак того, что она все еще с нами.
С тех пор мы здесь, Вера. Мы сидим на причале и смотрим вдаль, туда, где больше нет границы между небом и водой, где все сливается воедино. Небесноземельносиний. Цвет, в котором небо касается земли.
И я держу ее в объятиях, Вера, держу нашу Джули. В моих мыслях нет ни брезента, ни пледа, которые после стольких лет в земле едва удерживают ее тело. В моих мыслях она такая же красивая, как тогда, двадцать лет назад. Снимаю с головы шляпу и кладу ее рядом, на доски. Она мне больше не понадобится.
Мое сердце, Вера, больше не хочет быть мотором. Оно наполнено любовью и покоем, и я улыбаюсь.
Моим самым большим страхом было умереть в забвении. Что однажды – щелк! – и что-то переключится у меня в голове, щелк! – как старый тумблер, и навсегда наступит темнота.
Но, думаю, мне повезло.
Мое сердце, Вера.
Вера, мое сердце…
Эпилог
СОФИЯ
«Жизнь – она…»
Я не могу перестать думать о том, как хотела закончить эту фразу моя сестра. Что бы сказала, опираясь на свой тогдашний опыт, на свое шестнадцатилетнее представление о мире? Назвала бы жизнь прекрасной – такой же необъятной, непредсказуемой и манящей, как море, которое она так любила? Сказала бы, что надо учиться ловить волну, что бывают течения, штормы, водовороты – и в такие мгновения главное не поддаваться панике и ровно дышать, ведь паника – худший враг, потому что заставляет терять ориентиры. И что если стать с морем единым целым, если перестать бояться, то тебе откроется настоящая магия, которая таится в глубине его вод.
Или просто сказала бы: «София, жизнь – она длинная. У тебя еще будет много парней».
Но что бы Джули тогда ни сказала, я бы все равно не поняла. Я была слишком юной, слишком злой, слишком упрямой.
Еще я думаю о том, как закончил бы эту фразу отец в последние мгновения перед смертью, когда все прожитые годы сжимаются до одной сути, до последнего чувства, с которым покидаешь этот мир. Сказал бы, что жизнь – она прекрасна, даже если полна боли? Что как раз боль и делает жизнь настоящей?
Что до меня… Я бы сказала: жизнь – она бывает разной. И очень часто – несправедливой. И я – живое тому подтверждение. Я долгие годы страдала из-за того, что произошло с моей сестрой, мучилась чувством вины, несла ответственность – пусть даже была всего лишь ребенком. Мои родители сделали все, чтобы я – именно потому, что была ребенком – получила второй шанс. Теперь, когда сама стала матерью, я поступила бы точно так же. Без колебаний.
Но я думаю и о том, как поступила бы на месте отца сейчас, двадцать лет спустя. Отец умер, взяв на себя мою вину, и своим признанием, которое уже разлетелось по всем СМИ, добился того, что все наконец-то утихло. Дело Джули Новак теперь официально раскрыто; не осталось ни одного вопроса, за который мог бы зацепиться дотошный
