Поразительно, сколь многое может пронестись через человеческое сознание в считаные мгновения. Не надо раздумывать, ломать голову. Оно просто приходит само собой. Озарение. Знание и понимание. Возможно, все дело в том, что это понимание оформилось давно, но лежало где-то внизу.
И в то же время инстинкт самосохранения, не уступавший в быстроте мыслительному процессу, удержал на ее лице выражение глупого, бездумного восторга. Она безотчетно осознала нависшую над ней смертельную опасность и поняла, что спасти ее может единственная имеющаяся на руках карта. И Виктория немедля пустила ее в ход.
– Так ты все знал! – воскликнула она. – Знал, что я приезжаю! Должно быть, сам все и подстроил… О, Эдвард, какой ты замечательный!
Ее лицо, пластичное, способное передать любое движение души, отражало сейчас одну-единственную эмоцию: почти слепое обожание. И реакцию на эту ее эмоцию она увидела на другом лице – облегчение и чуточку презрительную усмешку. Виктория как будто даже читала его мысли: «Дурочка! Готова проглотить все, что угодно… Я могу вертеть ею, как захочу».
– Но как тебе это удалось? Должно быть, у тебя огромное влияние. Ты совсем не такой, каким притворяешься. Ты – Царь Вавилонский!
Самодовольная улыбка осветила его лицо. За фасадом скромного, симпатичного молодого человека Виктория видела власть и силу, красоту и жестокость.
«А я – всего лишь христианская рабыня», – подумала она.
– Но ты же любишь меня, правда? – поспешно и взволнованно добавила девушка последний искусный штришок (о том, чего он стоил ее гордости, никто никогда не узнает).
Эдвард уже и не старался особенно скрывать пренебрежение. Дурочка. Как и все женщины. Каждая готова поверить, что ты ее любишь, а больше им ничего и не надо. Ни малейшего понимания грандиозности задачи строительства нового мира – только бы вымолить любовь! Вот уж действительно рабыни, и ради достижения своих целей пользоваться ими надо как рабынями…
– Конечно, я тебя люблю.
– Но для чего это все? Расскажи мне. Чтобы я тоже поняла.
– Новый мир, Виктория. Из грязи и пепла старого мира поднимется новый.
– Продолжай.
Эдвард заговорил, и Викторию едва не захватила, едва не унесла предложенная им мечта. Все старое, отжившее, плохое должно самоуничтожиться. Жирные старики-толстосумы, цепляющиеся за свое богатство и препятствующие прогрессу. Тупые фанатики-коммунисты, пытающиеся учредить на земле свой марксистский рай. Будет война, тотальная война на полное уничтожение. И потом – новые Небеса и новая Земля. Небольшая группка избранных, существ высшего порядка, ученых, специалистов сельского хозяйства, управленцев – молодых людей вроде Эдварда, юных Зигфридов нового мира, свято верующих в свое особое предназначение. И когда война исчерпает себя, они выступят из тени и возьмут власть.
Безумие, но безумие конструктивное. В потрясенном, расколотом и распадающемся мире такое могло случиться.
– Но подумай, – сказала Виктория, – сколько людей должно прежде погибнуть.
– Ты не понимаешь – это все совершенно неважно. Они ничего не значат. НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮТ НИКАКОЙ ЦЕННОСТИ.
Они ничего не значат – Эдвард руководствовался этим кредо. И внезапно, без всякой на то причины, перед мысленным взором Виктории возникла грубая глиняная миска, склеенная битумом и пролежавшая в земле три тысячи лет. Мелкие предметы повседневной жизни, семья, четыре составляющих дом стены, пара почитаемых, дорогих сердцу вещей – вот что имело значение, вот что было ценно. Тысячи простых, самых обычных людей, занятых своими делами, работающих на земле, делающих горшки, растящих детей, радующихся и горюющих, поднимающихся со светом и ложащихся спать вечером – это они имели значение, а не Ангелы со злобными лицами, возжелавшие построить новый мир и не замечающие тех, кто пострадает от их планов.
Осторожно, подбирая каждое слово – потому что здесь, в Девоншире, смерть могла быть рядом, – она сказала:
– Ты – чудо, Эдвард. Но как же я… Что я могу сделать?
– Ты хочешь… помочь? Ты веришь в это?
Ей достало благоразумия не бросаться в омут с головой. Внезапное обращение было бы подозрительным.
– Думаю, я верю в тебя! Все, что ты скажешь, я сделаю.
– Молодчина, – похвалил он.
– Для начала, зачем я вообще понадобилась тебе здесь? Наверняка же была какая-то причина?
– Разумеется, была. Помнишь, в тот день я тебя сфотографировал?
– Помню.
(Ну и дуреха, мысленно обругала себя Виктория. Как возгордилась! Только что не растаяла от счастья.)
– Меня поразил твой профиль. Поразил сходством кое с кем. Вот я тебя и щелкнул, чтобы удостовериться.
– И кого же я напоминаю?
– Женщину, доставившую нам кучу неприятностей. Ее имя – Анна Шееле.
– Анна Шееле… – Виктория уставилась на него в полном недоумении. Чего-чего, а этого она точно не ожидала. – Ты хочешь сказать… По-твоему, она похожа на меня?
– Сбоку, в профиль, так просто не отличишь. Черты практически одни и те же. И уж что совершенно невероятно, у тебя над верхней губой, слева, есть крохотный шрам…
– Знаю. У меня в детстве была оловянная лошадка с острыми ушками. Я на нее упала и поранилась. Вообще-то, он почти и не заметен, особенно под пудрой.
– Так вот, у Анны Шееле отметина на том же самом месте. Это и сыграло решающую роль. Вы примерно одного роста, фигурой схожи. Она на три или четыре года старше. Единственное заметное отличие – цвет волос. Ты – брюнетка, она – блондинка. У тебя другая прическа. Глаза темнее, но за тонированными стеклами этого не видно.
– И поэтому тебе было нужно, чтобы я приехала в Багдад? Из-за того, что я похожа на нее?
– Я подумал, что это сходство может оказаться полезным.
– И ты все организовал… А Клиппы? Кто такие Клиппы?
– Они – никто. Просто делают, что им говорят.
Молодой человек произнес это таким тоном, что по спине у Виктории пробежал холодок. Словно изрек с нечеловеческой отстраненностью: «Их долг – повиноваться».
В этом безумном проекте определенно ощущался некий религиозный привкус. Эдвард, подумала она, сам себе Бог. Вот что самое страшное.
– Ты сказал, что Анна Шееле – руководительница, царица пчел?
– Надо же было сказать что-нибудь, чтобы сбить тебя со следа. Уж слишком много ты знала.
«Если б не случайное сходство с Анной Шееле, меня бы уже не было», – подумала Виктория, а вслух сказала:
– Так кто же она на самом деле?
– Анна Шееле – доверенный секретарь Отто Моргенталя, американского и международного банкира. Но не только. Она превосходно разбирается в финансах. У нас имеются основания предполагать, что Анна Шееле отслеживает наши финансовые операции. Три человека представляли для нас наибольшую опасность, и двое из них, Руперт Крофтон Ли и Кармайкл, уничтожены. Остается Анна Шееле. По нашим сведениям, в Багдаде ее следует ждать через три дня. Но сейчас она исчезла.
– Исчезла? Где?
– В Лондоне. Как будто в воздухе растаяла.
– И никто не знает, где она?
– Возможно, Дэйкин знает.
В том-то и дело, что Дэйкин не знает, подумала Виктория. Так где же Анна Шееле?
– И что, у тебя даже догадок никаких нет?
– Кое-что есть, – протянул Эдвард.
– Что?
– Анна Шееле обязательно должна приехать в Багдад на конференцию, которая, как тебе известно, начнется через пять дней.
– Так скоро? Я и не знала…
– Мы держим под наблюдением все пункты въезда в страну. Разумеется, она появится здесь не под своей фамилией. И не прилетит на правительственном самолете. Мы установили это по своим каналам. Мы также проверили списки предварительного бронирования частных лиц. Среди пассажиров БОАК значится некая Грета Харден. Мы провели расследование, и оказалось, что никакой Греты Харден в действительности не существует. Имя и фамилия – вымышленные. Адрес – фальшивый. Мы считаем, что Грета Харден и есть Анна Шееле. – Эдвард помолчал, потом добавил: – Ее самолет прибудет в дамасский аэропорт послезавтра.
– А потом?
Он вдруг посмотрел ей в глаза.
– А потом придет твоя очередь.
– Моя?
– Ты займешь ее место.
– Как в случае с Рупертом Крофтоном Ли? – осторожно, почти шепотом, спросила она.
В ходе той замены Руперт Крофтон Ли погиб. И когда Виктория займет место Греты Харден, кто-то – предположительно Анна Шееле – тоже погибнет.
Эдвард ждал, и Виктория знала, что если он на секунду усомнится в ее преданности, то и она погибнет, не успев никого предупредить.
Нет, нужно согласиться и доложить обо всем мистеру Дэйкину.
Она вздохнула:
– Я… я… ох… Я не смогу, Эдвард. Меня же раскроют. Я не могу говорить с американским акцентом.
– У Анны Шееле практически нет никакого акцента. Кроме того, у тебя все равно будет ларингит. Это подтвердит один из лучших в данной части света врачей.
