Красная Шапочка, потому что у него зимой и летом головной убор одним цветом… Твою дивизию!!!
Я встала как вкопанная и чуть не лишилась руки: Ирка, продолжая тянуть меня, ее едва не оторвала.
— Что случилось?! — Подруга встревоженно огляделась.
Она знает, что «твою дивизию» и «ежики сушеные» — самые страшные мои ругательства. Фамильные, их и тетя Ида употребляет.
— Да ежики сушеные! — Я круто развернулась в толпе. — Она сказала — Апрель убит заточкой под ребро! Ну, не бывает же таких совпадений, правда? — Я уставилась на подругу в тайной робкой надежде, что она мне аргументированно возразит.
Как же! Она даже не поняла, о чем я.
— А что еще не так с Апрелем? — Ирка наморщила лоб. — Ну, кроме того, что он уже насмерть убитый?
— Да уж, весну, считай, похоронили, — согласно пробурчал, ковыляя мимо нас, благообразный пожилой гражданин.
— Но есть еще надежда на лето, — ответила ему симпатичная возрастная гражданка.
— А вот вы помните, в тринадцатом году… — охотно включился в беседу разговорчивый дедуля, пристраиваясь к общительной бабуле параллельным курсом.
Было бы любопытно узнать, о тринадцатом годе какого века речь — дедуля выглядел ровесником библейского Мафусаила, — но другой вопрос занимал меня в тот момент намного больше.
Я ухватила подругу за сумочку и потянула под стену дома, чтобы не мешать прохожим — а они не мешали нам. Встав напротив, я пристально взглянула в ее глаза:
— Следи за мыслью: Апрель — Красная Шапочка — заточка под ребром — труп. Продолжишь логическую цепочку?
— Сестрорецкое болото! — быстро выпалила подруга, испуганно округлила глаза и закрыла ладонью рот.
Она что-то еще промычала, но я не разобрала слов.
Наверняка какое-то собственное фамильное ругательство.
— Вернемся и расспросим Соню об этом ее знакомом? — Я оглянулась.
— Он и наш знакомый, — не ответив по существу, напомнила Ирка.
— Я бы так не сказала. Мы, строго говоря, познакомились с ним уже после его смерти, да и то весьма поверхностно. Шапочно, — невесело сострила я.
Подруга безрадостно хмыкнула, тоже оглянулась, но разворачиваться не стала, наоборот, ускорилась:
— Давай не будем опаздывать к назначенному времени. Судя по приглашению, этот вернисаж — мероприятие солидное.
Она не ошиблась. Выставка оказалась не из тех, на которых за пластиковым стаканчиком вина из картонной коробки собираются друзья и соратники из околобогемных кругов.
Это стало ясно уже на входе в зал, где симметрично стояли два массивных, как огромные гранитные вазы, мужика в серых костюмах. Между ними, окончательно закрывая собой дверной проем, помещалась фигуристая девушка с улыбкой, какие бывают у пациентов слишком дорогих стоматологов. Зубы они демонстрируют превосходные, а радости при этом не излучают, поскольку мысленно подсчитывают понесенные ими непомерные затраты.
Мужики в костюмах смотрели в пространство перед собой и не шевелились, а девушка вежливо спрашивала пригласительные и в случае наличия таковых совершала фигуристым телом волнообразное движение, ненадолго открывающее доступ в помещение.
Мы с Иркой благополучно просочились в охраняемое пространство и отошли от двери в ближайший уголок с хорошим видом на весь зал.
— Вижу накрытые столы, — сообщила подруга, на секунду приложив ладонь козырьком к глазам. — Похоже, будет роскошный фуршет.
— А я вижу три съемочные группы. — Я опытным взглядом выцепила бывших коллег, кое-кому из них приветливо поулыбалась и помахала ручкой. — И фотокоров с десяток, не меньше. А интересных экспонатов, наоборот, не вижу. Но кого-то важного тут ждут. Не приехал ли, часом, с нашим Бэкингемом их принц Гарри?
— Нам их принцы не указ, у нас на нашего вицика госзаказ. — Рэп над ухом заставил меня оглянуться.
Петя Солнцев, основатель и гендиректор СМИ «Питерборщ», отсалютовал мне деревянной шпажкой, снял с нее зубами желтый сырный кубик, прожевал, проглотил и продолжил:
— Кормят хорошо, это сглаживает культурный шок.
— То есть выставка — лажа, а еда — очень даже? — ответно брякнула я, не успев прикусить язык.
Это моя вечная беда: я моментально попадаю под обаяние чужой выразительной речи, непроизвольно мимикрируя под нее. Оставьте меня на одесском Привозе, и через минуту я вольюсь в общий хор тамошних горластых тетушек с их «шо» и «таки» как родная. А у Пети Солнцева одновременно нервирующая и заразительная манера рифмовать свои фразочки, пересыпая их шутками-прибаутками. Его чуток послушаешь — и тоже начинаешь выдавать частушки, что далеко не всегда бывает уместно.
— А и здравствуйте, Петр! Мне показалось — или там на столе осетр? — Ирка тоже позаимствовала стиль Солнцева и, кажется, даже этого не заметила.
— Привезли и осетра, и икры полведра! — покивал ей Петя. — Но народу не дают, пока випы не придут.
— А кто? — спросила я максимально лаконично, чтобы не сбиться на хорей или ямб.
— Да все то же шапито! — Солнцев русской поэзии не затруднился зарифмовать и мой короткий вопрос. — Одна-две фигуры из Министерства культуры…
Тут, на наше счастье, Пете из толпы гостей кто-то помахал, и он оставил нас, коротко извинившись и веско пообещав:
— Встретимся у осетра.
— В четыре утра, — пробормотала Ирка и потрясла головой: — Б-р-р, невозможный человек! Кажется, я понимаю, как он получает финансирование на свои проекты. Не иначе, забегает в высокие кабинеты и давай там шпарить рэпом: «Откройте свой крантик и дайте нам грантик, под вашу задачку сделаем любую телепередачку!» — И чиновники дают ему деньги, чтобы он поскорее ушел.
— Ага, им же нужно блюсти стерильную чистоту своей бюрократической речи, — захихикала я. — Никак нельзя подцепить Петин вирус, иначе потом с трибун звучать будет: «По итогам прошедшего года благосостояние нашего народа увеличилось на двадцать четыре процента, за что следует благодарить в первую очередь президента…»
Ирка не выдержала и захохотала, тем самым привлекла к нам внимание. Головы и камеры, нацеленные на дверь, в которую еще не прошли ожидаемые випы, развернулись на звук жизнерадостного женского смеха, и к нам устремился еще один добрый знакомый.
— Иринушка! Еленушка! — Василий Кружкин двинулся через зал, раскинув руки и сверкая, как дискотечный шар.
Наш друг художник принарядился: сегодня на нем был поистине ослепительный пиджак из серебристой парчи. Не знаю, где Вася им разжился. Не иначе, в цирке: помнится, в детстве я видела подобное великолепие на тамошнем шпрехшталмейстере.
Под парчовым пиджаком застенчиво пряталась футболка с надписью, которая видна была лишь частично, и потому весьма интриговала. «ИТЕ НА» — читалось в просвете между бортами шпрехшталмейстерского лапсердака. Даже высшее филологическое образование не помогло мне с ходу придумать приличную фразу, в которую укладывался бы этот фрагмент. Лингвистическое чутье подсказывало, что футболка является не столько предметом одежды, сколько указателем направления движения туда, куда в нашем отечестве народная тропа не зарастет никогда. Уж
