что заставляет тебя жить одним днем? Может, ты больна? Причем неизлечимо? Это многое бы объясняло.
И когда я завел с ней разговор о здоровье, сказал, что лично я — законченный ипохондрик, что страшно боюсь заболеть и каждый день прислушиваюсь к своему организму, ищу признаки болезней. Я хотел увидеть ее реакцию. Будь она больной, может, как-то выдала себя. Но она, милая, решила мне подыграть, решив, что все богатые только и делают, что заботятся о своем здоровье. И поскольку заниматься спортом (как это модно и полезно) ей было просто лень, она согласилась со мной поехать в частную клинику, где наблюдается вся наша семья, чтобы сдать анализы. И когда она согласилась, я сразу понял, что она здорова. К нашей общей радости, это оказалось правдой, и я сильно обрадовался.
Но тогда откуда же это отчаяние, это желание жить на полную катушку, не думая о будущем? Зачем тратить все деньги сразу? Или же их так много, что ей хватит их на всю жизнь даже при таких вот крупных тратах? Она помешалась на изумрудах, говорила, что и ее глаза тоже изумрудные. Что ей «по штату положено носить изумруды». Вот будь она со мной честна, разве я не подарил бы ей драгоценности? Может, я и не женился бы, мне бы родители не разрешили, но я бы оставался с ней, даже будучи женатым и с детьми! Она была бы моей душой, моей радостью, подарком, счастьем.
Она исчезла сразу, как только закончились ее деньги. Возможно, ее искали и ей грозила опасность. Я обратился к отцу, в его службу безопасности, чтобы разыскать ее. Но мы ее так и не нашли.
Почему я разыгрывал перед обманщицей Женей идиота, поверившего в сказки Индигерды? Потому что мне было приятно даже произносить имя Герды, вспоминать ее, и мне не хотелось предавать ее. И теперь пусть в полиции копаются в темных закоулках ее жизни, пытаются выяснить, кем же она была на самом деле и откуда у нее было так много денег. Это их работа.
Возможно, из-за этих денег она и пострадала. Но мне даже думать об этом было противно, потому что тогда с образа моей возлюбленной слетел бы романтический флер. А мне бы этого не хотелось. Она, моя Герда, жила ярко, красиво, словно предчувствуя свою скорую смерть…
Ничего не зная о том, есть ли у нее родители (кажется, ее мать живет в Америке, но я ей, конечно, не поверил) или кто-то близкий, кто захотел бы ее похоронить, я сам решил заняться похоронами. Отложил звонок Жене до утра, чтобы сообщить ей об этом и спросить, могу ли я это сделать, позволят ли мне.
Я еще какое-то время провел в морге, разглядывая мою драгоценную девочку и прощаясь с нею. Я откуда-то знал, что, когда ее положат в гроб, она будет уже другая, что нос и горло нашпигуют ватными тампонами с раствором, что веки заклеят, а перед этим положат под них специальные пластиковые подкладки, чтобы глаза не выглядели запавшими. Ее прекрасные глаза… Интересно, линзы уже вынули?
Возвращаясь домой, я уже вызванивал человека, который пообещал мне устроить похороны Герды по высшему разряду, и это при том, что согласия на это мне пока еще никто не давал. Но я был уверен, что, если даже кто и захочет похоронить ее, то я уговорю этих людей предоставить это право мне. Не думаю, что кто-нибудь откажется, это недешево. Если бы у нее кто-то и был близкий и родной, уж в полиции бы этого человека вычислили и ко мне не подсылали бы какую-то невразумительную девицу с ворохом вопросов.
Уже добравшись до дома, я, не зная, куда себя деть, решил напиться. Я плакал и пил, вспоминал Герду и вот в какой-то момент вдруг решил, что если на похороны приедут те, с кем она была знакома (уверен, что полиция не ограничится только моей персоной для сбора информации), то пусть они даже после ее смерти убедятся в том, что она не была обыкновенной девушкой, что она была фантомом, оборотнем…
…Рассказывала же она историю о том, как девушка ее брата превратилась в волчицу и убежала… Конечно же, это была ее личная история и волчью шерсть на свою нежную кожу приклеивала она сама, нагоняя жути на какого-нибудь наивного и влюбленного в нее парня…
Вот, пусть они, приблизившись к гробу, увидят где-нибудь на ее виске, рядом с чистым, вымытым шампунем локоном немного волчьей шерсти… Пусть надеются на то, что она выберется, сильная, с оскаленной пастью, из гроба, разроет землю и умчится в сырую холодную ночь, в лес, растворится в осени…
15. Сентябрь 2025 г.
Женя, Вера
Больше всего Женя боялась, что, когда заглянет в комнату, отведенную матери, ее там не окажется. Это будет означать, что либо она бродит где-то по саду или оранжерее, либо находится в гостях у садовника Сергея.
Оставив мужчин на террасе за столом, Женя отправилась на поиски мамы. Шашлык давно остыл, кажется, мама к нему и не притронулась или Женя просто упустила это из виду.
Надо же, какой тяжелый был сегодня день! Ссора с мамой, тяжелые разговоры с Данилой Савельевым и Виктором Растворовым. Вроде хорошие, адекватные парни, а в голове у них такая неразбериха! Встреча с Чумантьевой (ей точно подходит прозвище Чума) оставит в их сердцах глубокий след, и они еще долго будут вспоминать удивительную девушку, подарившую им возможность пролезть в сказочное измерение, где им всем было так хорошо и тепло.
Женя остановилась перед дверью и тихонько, нерешительно постучала: что, если мама спит или, не дай бог, она там не одна?!
Но ей не ответили, и тогда она, решив, что в комнате никого нет, открыла дверь — в комнате горел ночник, на кровати, укрывшись одеялом, лицом к стене спала мама.
Женя хотела уже тихонько выйти, как мать ее окликнула.
— Не уходи… Посиди со мной.
Вера повернулась к Жене и теперь лежала на боку. Волосы ее растрепались, на сильно напудренном лице появились акварельные подтеки туши — мама точно плакала, а потом уснула. Даже не умылась. Как можно ложиться спать в таком виде? Утром она встанет с постаревшим, несвежим лицом, посмотрит на себя в зеркало и ужаснется.
— Мам, ты бы приняла душ, что ли… Умойся! Как выйдешь из комнаты, следующая дверь налево — ванная комната. Там есть все для лица: и пенка, и
