теперь уже будет по факту куплена в браке, призналась, глядя мне в глаза и раздражая блеском красной жирной помады на губах, что разводить таких «козликов», как я, — ее профессия (тут я вмазал ей по ее раскрашенной противной физиономии так, что из носа хлынула кровь).
Размазывая кровь по лицу, она орала, что, понятное дело, никогда меня не любила, что жалеет, что потратила на меня, алчного и жадного до денег (здесь она была права), слишком уж много, но ничего, зато теперь, после развода, на котором она настаивала, ей будет положена половина стоимости моей новой квартиры, а это с лихвой окупит все ее расходы. Сказала, что она ненавидит мужчин, что презирает их и при каждом удобном случае наказывает их уже за то, что они просто мужчины. Видать, кто-то ей крепко насолил…
Мы переехали в ту самую квартиру, что поближе к метро, и первые недели я ходил как оглушенный, никак не мог понять, где были мои мозги и глаза, когда меня так грубо дурачили, смеялись надо мной.
Да, девчонка красивая, шмотки фирменные, дорогие (понятное дело, что все было хозяйское), машина роскошная, дорогущая… Она казалась мне такой легкой, доверчивой дурочкой, сорящей деньгами и, конечно же, влюбленной в меня. Это какой же надо было быть актрисой (или все же стервой), чтобы уметь вот так реалистично внушать мужчине страсть.
И ведь я повелся. Вспоминая себя в то время, когда я познакомился с ней, могу сказать, что у меня было такое чувство, словно в моих жилах текла не кровь, а шампанское, словно я сорвал джекпот.
Если бы не дорогая машина, в которую она пригласила меня на первом свидании и которая одним только запахом кожаных сидений вскружила мне голову (говорят, что при выделке кожи для таких автомобилей ее пропитывают ароматными маслами), может, я и обратил бы внимание на ее невоспитанность, разные непонятные словечки типа «кишка», «изжульканная рубашка», «лудяга» (как потом мне перевела моя уралочка, это означало: красивая одежда, мятая одежда и мелкие деньги), какой-то непонятный окающий говор… Но нет! Меня тогда не раздражало в ней ничего, даже то, что она чавкала во время еды, «пукала» ртом, хохоча за столом, громко смеялась и разговаривала в общественных местах, скандалила по пустякам в кафе или ресторанах, когда ей кто-то не нравился, материлась, как сапожник! А эти ее жуткие колготки с люрексом! А эти огромные каблучищи в то время, как многие современные девушки стали носить даже с женственными платьями кроссовки. И полное отсутствие вкуса при, казалось бы, наличии огромного количества одежды. А эти жуткие крепкие, мужские сигареты «Cherokee Dominiocana Blend»! Это позже, когда мы стали уже чужими и ненавидели друг друга смертельно, я не выдержал и спросил, кто ж тебя, милая, подсадил на эти сигареты, и она, пуская мне дым в лицо, сказала, мол, есть у нее человечек, который доставляет ей их прямо из Доминиканы, и что я ничего не понимаю в сигаретах, что она просто улетает от этого потрясающего орехового привкуса в дыме. Дура, эти сигареты продаются на каждом углу, говорил ей я.
Да она была вульгарна! Я же принимал это за причуды богатой «мажорки» (она сказала, что родители живут за границей, а она, что поделать, осталась в Москве, в родительской квартире, и что отношения сложные, конфликт).
Утром и днем мы собачились, я называл ее нищебродкой, гадиной, словом, обзывал как хотел, потом мы спускались в магазин, приносили выпивку и тупо напивались. Просыпаясь, я понимал, что в пьяном угаре, может, снова видел в ней свою «маленькую жену», которая, как и я, идиот, была не прочь переспать со мной. Это была дорога в никуда. Деньги, которые оставались у меня от той жизни на Патриарших и которые я припрятал от нее, тратились в основном на выпивку и еду. В квартире не убиралось, постельное белье не менялось, в полупустых комнатах стояли какие-то коробки, клетчатые китайские огромные сумки с барахлом, пустые бутылки, коробки из-под заказанной еды; на кухне на табурете скучал старый электрический чайник. Мы заказывали пиццу, суши и роллы, запивая все это пивом, и, расположившись на старом, оставленном прежними хозяевами диване, смотрели телевизор.
Она настаивала на разводе, а я все откладывал визит к адвокату. Да, я раскусил замысел своей преступной женушки, да, я понимал, что она спит и видит, как разведется, чтобы отобрать у меня полквартиры. Возможно даже, она действовала не одна, может, у нее был сообщник, партнер в ее гнусных делишках. Но вспоминая наше с ней знакомство, наши полные удовольствия дни, какое-то безудержное счастье, которое обрушилось тогда на меня, мне не верилось, что это один и тот же человек. Я же видел, какими глазами она смотрела на меня, помнил ее воспаленные от поцелуев губы… Мы были счастливы. Быть может, мне простить ее и начать жить другой, более чистой и правильной жизнью? Вымыть полы, приготовить обед, вернуться на работу, откуда меня уже давно уволили за прогулы, взять мою милочку за плечи, встряхнуть как следует и сказать ей, что я люблю ее, что хочу жить с ней, хочу, чтобы она родила мне детей!
Я подозревал, что квартиру все же мне не придется с ней делить — если попадется хороший адвокат, то он докажет, что квартира куплена на деньги, вырученные от продажи той, первой, ипотечной. Так я рассуждал. И я не знаю, сколько еще продолжалась бы наша бесполезная и пьяная жизнь, если бы как-то вечером, когда я возвращался из магазина, нагруженный пивом, меня не избили. Я даже не видел, кто бил и сколько их было.
Я попал в больницу и пролежал там довольно долго. Моя жена навестила меня один раз, принесла яблоки и ушла, не сказав ни слова. Что-то сломалось во мне в тот момент, когда я ясно представил себе, что меня чуть не убили, но убийство по счастливой случайности сорвалось, вот почему у моей женушки был такой кислый вид. А убить меня хотели по ее просьбе.
Я лежал в темной палате, рядом со мной дышали, сопели больные, а я смотрел на голубой потолок, на узоры теней от покачивающихся деревьев больничного парка и представлял себе свою жену, сидящую в обнимку с кем-то другим в моей квартире на продавленном диване с банкой пива в одной руке и с сигаретой в другой.
Была ночь, и я беспрепятственно вышел из больницы, добрался на такси домой, позвонил в дверь, сердце мое готово
