его голос, хриплый и пронзительный, будил всех обитателей Сеймур-стрит вернее любого будильника.
В то роковое утро миссис Харрисон, заварив себе чашку не слишком крепкого чая, подняла руку, чтобы поправить прическу, и лучи зимнего солнца, едва пробивавшиеся сквозь туман и оконное стекло, упали на браслет. Девять хризолитов загадочно переливались, словно подмигивая ей своими зеленовато-золотистыми глазками. Она не знала ни его истории, ни его кровавого пути. Для нее это был символ любви и внимания мужа, долгие годы бывшего сущей загадкой в вопросах подарков. «Наконец-то, – думала она с умилением, – Эмиль постарался. Должно быть, занял у кого-то, милый». Радость ее была полной, безоблачной и, увы, столь же хрупкой, как и тот фарфоровый терьер на камине.
Но радость продолжалась недолго. Уже на следующий день, едва констебль Харрисон отправился на службу, в их доме, пахнущем воском для мебели и вчерашним пирогом с бараниной, раздался твердый, официальный стук. На пороге стоял инспектор Мейсон, человек с лицом бухгалтера и глазами следователя, не пропускавшего ни одной детали. Его визит был краток, как удар гильотины.
Все вскрылось с пугающей быстротой. И то, что безукоризненный Эмиль Харрисон, этот столп закона и порядка, годами, имея неограниченный доступ к комнате вещьдоков, прибирал к рукам «разные полезности», как цинично выразился инспектор. Пропадали монеты из конфискованных коллекций, исчезали карманные часы, а под конец – и вовсе уникальный артефакт по делу о двойном убийстве. Браслет стал той самой каплей, что переполнила чашу терпения начальства, ибо его описание случайно попало на глаза старому клерку, готовившему дело Крэбба к передаче в суд.
Вернувшегося с работы Харрисона встретил не ужин, а пара рослых полицейских и Мейсон. Арест был стремительным и унизительным. Соседи, еще вчера почтительно кланявшиеся стражу порядка, теперь толпились на улице, и на их лицах читалось отнюдь не сочувствие, а жадное, злорадное любопытство. Щепетильное уважение мигом сменилось злой и недружелюбной отчужденностью.
Мистер Эдгар, почтенный бухгалтер с первого этажа, тот самый, что вечно ворчал на кошку миссис Харрисон, теперь важно заметил своему приятелю:
– Я всегда говорил, что в этой полицейской важности что-то не так. Помните, как он в прошлом году мою собаку оштрафовал за «нарушение общественного спокойствия»? А сам, выходит, тихушник и ворюга! Нет бы собаку завести, так он, поди, целый музей антиквариата у себя в закромах утаил!
А миссис Гудви, дама с неуемной страстью к сплетням, уже шепталась у парадной двери с бакалейщиком:
– Говорят, несчастная Оливия сразу всё поняла. Инспектор ушел, а она постояла на лестнице, белая как полотно, потом вернулась в квартиру… и молчок. А к вечеру… а к вечеру ее уже и не стало. Прямо с моста, представьте! С того самого, что инженер Пирс строил, сосед Паркеров. Сын которых, вроде раньше то ли нашел, то ли украл тот самый браслет «Девять Глаз». Ирония, не правда ли?
– Другие уверяют, – вступал в разговор третий сосед, мистер Барнс, любитель коньяка и детективных романов, – что она вначале хотела просто выбросить с моста всё, наворованное Харрисоном и тот злополучный браслет. От греха подальше. Но случайно свалилась в воду, сильно нагнувшись за поручни. Низкие там перила, я всегда говорил!
– Тогда почему у этой утопленницы на руке оказался этот браслет? – ехидно спрашивала миссис Гудви. – Не успела снять? Наверное, хотела его поносить до самого последнего момента? – И продолжала, поразмыслив. – Уж больно притягательное украшение. Гипнотизирует, что ли.
И правда, браслет, похоже, играл свою собственную партию, и правила этой игры были известны только ему. Он, словно живое существо, жаждал новых драм, новых жертв, переходя из рук в руки и оставляя за собой шлейф из несчастий и смертей. И теперь, когда его вновь извлекли из мутных вод Темзы и водворили обратно в камеру хранения, казалось, можно было разглядеть на его отполированной поверхности едва уловимые, зловещие искорки.
***
Тюрьма – это особенное государство внутри государства, со своими законами, своим временем и своим, ни на что не похожим воздухом, густым от запахов дезинфекции, щей и человеческого отчаяния. Камера, куда определили Эмиля Харрисона, была невелика, а когда в нее, ввели второго обитателя, пространство и вовсе съежилось до размеров большой, но неудобной коробки.
Этим хмурым и сгорбленным новичком оказался мистер Крэбб. Судьба, обладающая извращенным чувством юмора, решила свести в одной камере старого мошенника и того, кто прежде должен был его ловить; человека, чья алчность была направлена на конкретные, хоть и призрачные теперь сокровища, и человека, чья алчность была мелкой, будничной и систематической. Первые дни они проводили, сидя на своих жестких койках спиной друг к другу, изображая два неприступных и молчаливых острова в этом каменном море. Бывший констебль, чье служебное рвение так впечатляло посетителей в участке, и старый меняла, который всю жизнь избегал попадаться на глаза блюстителям порядка. Мир вращался по прихотливой и циничной спирали.
Но тюрьма – великий примиритель. Не что так не сближает даже непримиримых врагов, как понимание замкнутости пространства. Небольшого пространства, одного на двоих. Одинаковая серая пайка хлеба, одинаковый металлический привкус баланды в оловянной миске, одинаковый вид из крошечного оконца под потолком, где вместо неба была серая, вечно плачущая стена противоположного корпуса.
Однажды вечером, когда дождь забарабанил по этой стене с особой настойчивостью, Крэбб, глядя в потолок, хрипло произнес:
– Несправедлива она, судьба-индейка. Одним – всё, другим – сущий пустяк, да и тот потом отнимает.
Харрисон, который в это время пытался починить расшатавшуюся пуговицу на тюремной робе, вздрогнул. Это было первое обращение, не считая ворчливых просьб передать хлеб.
– Несправедлива, – мрачно согласился он. – Другим-то счастливчикам всё дается даром, ни за что, ни про что. Сидят себе в своих клубах на Сент-Джеймс-стрит, попивают портвейн и не знают, что такое бороться за каждый пенни. А мы вот… мы с тобой, Крэбб, казалось бы, люди дела, люди практичные. И где мы? В гости к его величеству не спешите, – он иронично кивнул на решетку.
Крэбб медленно повернул к нему голову. Его лицо, похожее на высохшую грушу, скривилось в подобии улыбки.
– Практичные, говорите? Вы-то, мистер бывший констебль, оказались не слишком практичны. Украсть приметный браслет из-под носа у начальства… это не практичность, это опрометчивость.
– А вы? – огрызнулся Харрисон, чувствуя, как привычная служебная спесь закипает в нем, но тут же уступая место горькому осознанию реальности. – Тридцать лет гнаться за миражом? Устроить из-за безделушки целое представление и со страху или сдуру признаться в
