других своих делишках? Это, по-вашему, практично?
Наступила пауза, но на этот раз она была не враждебной, а скорее задумчивой. Два неудачливых злодея оценивали масштабы катастрофы друг друга.
– Тридцать лет, – тихо повторил Крэбб. – Я вспоминал тот дождь, того человека в плаще… Этот браслет. Он был ключом. Я это чувствовал. А оказалось… оказалось, он был просто билетом сюда. – Он обвел камеру потухшим взглядом.
– Для моей Оливии он тоже стал билетом, – хрипло прошептал Харрисон, глядя на свои руки. – Только в один конец. Я хотел сделать ей приятное. У нее же день рождения был… Сорок лет. Женщине в таком возрасте важна ласка, внимание. А я… я всегда был занят службой. Решил сэкономить, черт меня дернул. Думал, кто его вспомнит, этот египетский хлам. Он даже не золотой!..
Заключённые снова замолчали, но теперь молчание было общим, объединяющим. Стена между ними дала трещину, сквозь которую просочилось взаимное понимание полного краха.
– Знаете, – вдруг сказал Харрисон, и в его голосе послышались странные нотки, – а ведь самая нелепая история была не с вашим браслетом. Была у меня тут, на Сеймур-стрит, одна история… Семейка Паркера, булочника. Слыхали про таких?
Крэбб неопределенно мотнул головой.
– Так вот, – Харрисон придвинулся поближе, и на его лице, осунувшемся и бледном, появилось какое-то оживление, – иду я однажды утром на службу мимо дома этого семейства, а они все в возбуждении, точнее, в панике благоговейной. Старший Паркер так и заходится: «Похоже, клад, мистер констебль, клад! В нашем палисаднике! Сокровища!». Ну, я подхожу поближе. А там, на их жалкой клумбе, он яму роет. И вся семейка вокруг – Джинджер, красный как рак, Миранда, трясется вся, а их отпрыск, этот Уолли, так и пышет важностью, будто он второй Христофор Колумб.
Харрисон замолкает, чтобы продлить удовольствие от рассказа.
– И что же? – не выдержал Крэбб, затаив дыхание.
– А вот что, – усмехнулся бывший констебль. – Тащат они из ямы этот ящик, железный, весь в ржавчине и грязи. Трясутся у них руки, от нетерпения, понимаете? Глаза горят! Джинджер тот аж подпрыгивает. Открывают они его, со скрипом, с замиранием сердца… А там… – Харрисон сделал паузу, достигнув апогея своего повествования, – а там, сударь мой, ровным счетом ничего! Пустота! Нет, вру. Один-единственный ржавый гвоздь валяется да комок засохшей глины. И всё!
Он был так увлечен воспоминанием, что чуть не рассмеялся, забыв на мгновение, где находится.
– И вот надо было видеть их рожи! – продолжал он, оживляясь. – У Джинджера вся важность куда-то испарилась, стоит, как ошпаренный. Миранда ахнула, да так, что чуть сознание не потеряла от расстройства, еле удержали. А у их сыночка, Уолли, физиономия вытянулась, будто он лимон целиком проглотил! Видел бы ты это! Размечтались.
Он действительно рассмеялся, коротким, горьковатым смешком, но, взглянув на решетку на крошечном оконце над головой, тут же смолк. Смех застрял в горле, превратившись в тяжелый вздох.
Крэбб слушал его, и по его старческому, испещренному морщинами лицу тоже проползла тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку.
– Пустой ящик? – переспросил он медленно. – И они… они действительно надеялись?
– Еще как надеялись! – подтвердил Харрисон, снова погружаясь в уныние. – А я стоял там, официальный представитель закона, готовый уже составить протокол о… о находке ржавого гвоздя. Надеялся особенно младший, Уолли. Ему, видать, мало было истории с итальяшкой и браслетом этим чёртовым! Эх, бес меня впутал..
Они снова замолчали, но теперь уже не как враги, а как два старых, изношенных корабля, потерпевших крушение на одном и том же рифе, о чем, правда, мистер Харрисон даже не догадывался. Они сидели на своих койках в скудном свете, пробивавшемся сквозь грязное стекло и частую решетку, и смотрели друг на друга без злобы, с горьким пониманием.
– Выходит, этот браслет свел нас не просто так, – наконец произнес Крэбб. – Свел двух идиотов, которым их жадность глаза застила.
– И одним дураком стало меньше, – тихо добавил Харрисон, и его плечи сгорбились еще сильнее. – Оливия-то ни в чем не была виновата. Она просто любила смотреть, как на солнышке эти камешки переливаются…
В камере стало темно. Дождь за окном не утихал. Два человека, которых жизнь и их собственные пороки столкнули в этой тесной клетке, больше не молчали. Они говорили. О несправедливости судьбы, о глупости, о том, как причудливо тасует колоду жизнь, и как скверно оказаться в роли проигравшего. Их диалог был полон горечи, но в нем уже не было былой вражды. Их сблизило не что иное, как понимание. Понимание замкнутости пространства и положения обоих. В этом мрачном примирении была своя, горькая и пронзительная, правда.
Глава 29. Карамболь
Поздний осенний свет, бледный и жидкий, как разбавленное молоко, струился в высокие окна кабинета-бильярдной в особняке на Теннисон-роуд. Он ласкал корешки книг в темных дубовых шкафах, золотил пылинки, танцующие в неподвижном воздухе, и ложился ровным, изумрудным полем на огромный стол, стоявший в центре комнаты. За этим столом, с кием в руках, стоял хозяин дома – сэр Артур Конан Дойл. Его величественная фигура, осанка, в которой угадывалась выправка военного врача, и внимательный, усталый взгляд казались неотъемлемой частью этого интерьера, созданного для размышлений и неспешного досуга. Воздух был насыщен ароматами старой кожи переплетов, воска для мебели и едва уловимого, благородного запаха хорошего табака.
Писатель прицелился, его движения были точны и выверены. Он собирался выполнить сложный карамболь, но в этот момент дверь в кабинет бесшумно отворилась, и в комнату вошел человек.
– Мистер Дойл, сэр!
Это был Хорхе Нуньес, прораб, руководивший ремонтом фасада особняка. Высокий, подтянутый, с лицом, обветренным непогодой и испещренным сеточкой морщин у глаз – следами не столько возраста, сколько постоянной работы на открытом воздухе. Он стоял, сжимая в руках свою рабочую кепку, и в его позе читалось и уважение, и некоторая торжественность.
Дойл, не отрывая взгляда от шаров, лишь слегка усмехнулся в свои пышные усы.
– А! Хорхе Нуньес, когда уже ваши строители дадут мне поработать в тишине? – спросил он, и в его голосе звучала не досада, а скорее привычная, доброжелательная ирония. Он выполнил удар. Кий с мягким, упругим стуком коснулся шара, который, описав изящную дугу, толкнул другой шар, и оба они замерли в противоположных концах зеленого сукна. Без луз. Чистая, почти математическая игра.
– Сэр, я как раз по этому поводу, – ответил Хорхе, и на его лице появилась широкая, счастливая улыбка. – Ремонт
