настал момент, когда Фердинанд, стоя у своего окна, наблюдал, как последний грузовик, подпрыгивая на булыжнике мостовой, скрылся за углом Сеймур-стрит, увозя с собой не только мебель, но и целый пласт его жизни – шумные ссоры, запах свежего хлеба, смешанный с запахом лака для волос, и призрачную тень не найденного клада.
К нему подошел отец.
– Ну, вот и всё, – сказал мистер Пирс. – Конец эпохи, как выразилась твоя мать. Теперь у нас будет тишина. И новые соседи. Надеюсь, на сей раз они окажутся людьми, предпочитающими спокойную жизнь авантюрам с закапыванием сокровищ.
Фердинанд кивнул, но в душе его не было ни облегчения, ни радости. Да, он всегда недолюбливал семейство Паркеров, а после событий этих летних недель – тем более. Но радость родителей ему казалась преждевременной и совершенно беспричинной. Они были счастливы избавлению от старых проблем, не задумываясь о том, что пустота, которую те оставили, могла быть заполнена чем угодно. А вдруг новые соседи окажутся не лучше прежних? А что, если, они будут гораздо хуже? Ведь как говорил Шерлок Холмс… Впрочем, он предпочитал не вспоминать, что именно говорил великий детектив о человеческой натуре в подобных случаях.
Так размышлял молодой Пирс, глядя на заколоченные окна соседнего дома. Тишина, воцарившаяся после отъезда Паркеров, была звенящей, почти зловещей. Она нарушалась лишь эхом собственных шагов и далеким, приглушенным гулом большого города, живущего своей жизнью за пределами их тихой улицы.
Прошла неделя. Затем другая. Осень вступала в свои права окончательно, и дождь теперь стучал в стекла уже не как случайный гость, а как полноправный хозяин. Однажды утром, когда Фердинанд спускался к завтраку, он застал родителей в необычайном оживлении.
– Агентство «Сазерленд и сын» только что прислало записку, – объявила миссис Пирс, сияя как рождественская елка. – Половина Паркеров продана! И покупатели, представь себе, уже в Лондоне и на следующей неделе планируют заехать, чтобы оценить состояние дома перед въездом.
– И кто же эти счастливцы, подарившие нам избавление от соседского вакуума? – поинтересовался Фердинанд, наливая себе чай.
– Агент не сообщил имен, сослался на конфиденциальность, – вступил в разговор мистер Пирс, разворачивая «Таймс». – Сказал лишь, что это «респектабельное семейство, вернувшееся из долгого пребывания в колониях». Ост-Индия, что ли. В общем, люди с положением. И, надо полагать, с более устойчивой психикой, чем наши предыдущие соседи.
Фердинанда почему-то это описание не обрадовало, а скорее насторожило. «Респектабельное семейство из колоний» – это звучало как персонажи из романа Киплинга, чопорные, надменные и скучные. Он мысленно представил седовласого полковника в пробковом шлеме и его супругу, томно отмахивающуюся от комаров, которых в Лондоне, к счастью, не водилось.
Мысли его были прерваны стуком в дверь. Не обычным стуком почтальона или молочника, а каким-то особенно уверенным и твердым.
Миссис Пирс слегка встрепенулась.
– Боже, кто бы это мог быть в такой час? Ферди, дорогой, будь добр…
Фердинанд вышел в прихожую и открыл дверь. На пороге, заливаемые косыми струями осеннего дождя, стояли трое.
Глава 28. Ирония судьбы – чёрный юмор браслета?
Лондонская осень, начавшаяся с легкомысленных серебристых туманов, к зиме набрала свою полную, суровую силу. Теперь это был уже не поэтический полумрак, а плотная, желтовато-серая пелена, что оседала на город тяжелым, влажным саваном, впитывая в себя дым тысяч каминов и копоть фабричных труб. Улицы Мэрилебона, и в частности Сеймур-стрит, превратились в каньоны из тумана, где силуэты прохожих возникали внезапно и призрачно, чтобы так же внезапно растаять в молочной мути. Фонари зажигались теперь не вечером, а почти в полдень, отбрасывая на булыжник неясные, расплывчатые ореолы, в которых тонул и мирской шум, и само время.
Джозеппе Риччи, алчный и несчастный ученик ювелира, и старый меняла Крэбб, три десятилетия томившийся по египетским сокровищам, нашли свой печальный конец – один в темных водах канала, другой за свои дополнительно вскрывшиеся делишки – в еще более темных камерах Скотланд-Ярда. А браслет «Девять Глаз Ибиса», эта изящная безделушка, что стала роковым маятником, отсчитавшим их судьбы, оказался в официальной комнате вещьдоков. Он лежал в одном из бесчисленных ящичков с номерным знаком, запертый на ключ, в обществе потертых кошельков, фальшивых перстней и прочих немых свидетелей человеческих пороков. Казалось, на этом его история и закончилась, канув в лету архивной пыли и судебных протоколов. И так бы, наверное, про него и забыли, вспоминая лишь изредка в полицейских анналах, если бы не причудливая ирония судьбы, пожелавшая сыграть кое с кем еще пару поистине черных шуток.
Однако, спустя примерно полгода, браслет снова всплыл, так сказать. Причем всплыл в самом буквальном и зловещем смысле этого слова.
Труп миссис Оливии Харрисон, жены бывшего констебля Эмиля Харрисона, был обнаружен ранним утром рабочими-докерами у гранитных опор Воксхоллского моста. И на ее запястье, белом и безжизненном, словно речной жемчуг, зловеще переливался в скупом зимнем свете – тот самый браслет «Девять Глаз Ибиса».
Так бывает в этом нелепом театре жизни, где трагедия и фарс идут рука об руку. Желание сэкономить на подарке к дню рождения супруги обернулось для Эмиля Харрисона тюремным сроком и крахом безупречной, на первый взгляд, карьеры. Он даже ни разу не опоздал на службу за двадцать лет, всегда являлся в участок с сияющими, как медный таз, сапогами и мог с непоколебимой важностью прочесть лекцию о соблюдении закона любому зазевавшемуся обывателю. Но, как обычно бывает, в тихом омуте черти водятся.
Миссис Оливия Харрисон, еще ничего не подозревая, долго и с восхищением любовалась подарком мужа в то утро. То утро, которое стало утром ее сорокового дня рождения. Она сидела в своей гостиной в двухэтажном таунхаусе на Сеймур-стрит, что стоял, как нарочно, в тени готической церкви Святого Луки, чьи строгие шпили пронзали низкое небо, словно устремляясь к Богу, в то время как у их подножия разворачивались столь земные и грешные драмы.
Их квартира была образцом респектабельной бедности, столь характерной для мелких государственных служащих. Чисто выскобленный пол, покрытый хоть и потертым, но добротным ковром; камин, в котором вечно тлело всего одно-два полена, дабы сэкономить уголь; полки с дешевыми романами в потрепанных переплетах и гордость миссис Харрисон – фарфоровая статуэтка скай-терьера, купленная на распродаже. Из окна открывался вид на узкую улицу, где дома, будто устав от собственного почтенного возраста, тесно жались друг к другу, а по утрам разносчик с тележкой выкрикивал: «Уголь! Прекрасный кардиффский уголь!», и
