и Юли. Преступник вскоре осознал, что поблизости есть свидетели. Ведь комната соседей всего-то за дверью… Прихватив утюг, он прошел в соседскую комнату и убил сестер: нанес им смертельные удары утюгом в голову. Потом вернулся в спальню Шимановых, бросил на пол окровавленный утюг, взял из кроватки ребенка, завернул его в одеяло и вынес из дома. Торопливо миновав Жуковку, мужчина свернул на Вторую Екатерининскую и направился к Кузнецкой. Так показывал на допросе учитель арифметики земского начального училища Тимофей Боборыкин. Однако снимать с него подозрения рановато. Не исключено, что именно он и был тем самым злоумышленником, натворившим дел в доме Эмилюка. А рассказ о человеке, похожем на Зиновия Шиманова, мог оказаться не чем иным, как ловко продуманным ходом — способом отвести от себя интерес следствия и направить его в сторону. Ход умный. Хотя и не новый».
В следственной практике Ивана Федоровича подобное уже встречалось. Один убийца, стараясь спасти собственную шкуру, уверял, будто видел настоящего преступника. Описывал его подробно, с жаром, даже цвет глаз назвал. И все же судебный следователь Воловцов разобрался, где правда, а где вымысел. Обмануть его было трудно, что удавалось лишь единицам.
«Преступник, натворивший столько дел в доме Эмилюка, несомненно, был как-то связан с нахальной девицей Марфой Хорьковой, — продолжал Воловцов размышлять дальше. — Иначе каким образом ребенок оказался у нее? А вот зачем она решила от ребенка избавиться и бросить его в сугроб в Александровском саду — вопрос пока что оставался открытым. Ну, и заключительный акт трагедии (а может, невероятное везение) это то, что ребенка находит и забирает себе Алевтина Жгутова, посчитавшая, что это сам Господь снизошел к ее нестерпимому горю и послал ей ребеночка взамен умершего…»
Иван Федорович додумал свою мысль и поднял голову. Возле него смущенно переминался с ноги на ногу молодой мужчина в форме городового с одной гомбочкой на витом наплечном снуре.
— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, — отчеканил городовой и вытянулся в струнку.
— Глызин? Еремей Иванович?
— Так точно! — последовал ответ.
— Прекрасно! Это ведь вы задержали некую Марфу Хорькову? — задал вопрос судебный следователь по особо важным делам.
— Я, ваше высокоблагородие, — ответил городовой Глызин.
— Ну чего вы столбом стоите? Присаживайтесь, — предложил Воловцов, и городовой сел на свободный стул. — А теперь расскажите, что заставило вас обратить на нее внимание, — попросил Иван Федорович. — Только не торопясь, ничего не упуская, даже малозначительные, на ваш взгляд, детали.
— Я понимаю, — промолвил городовой и, кашлянув в кулак, заговорил: — У меня в тот день было второе по счету дежурство. Я ведь из полицейского резерву всего неделю как, — смущенно пояснил Глызин. — Так вот, — продолжил он, — нам положено два-три раза участок свой, стало быть, пешим образом обходить и примечать, что и где неладно, дабы опосля кому положено наставление сделать, чтобы все эти неполадки вскорости устранил. Ну, я и пошел в обход. Иду по Рыбнорядской, гляжу, впереди девица куда-то торопится с ребенком на руках, в одеяльце укутанным. А нам на разводе сказывали, что надобно мужчин тридцати лет или около того примечать, ежели они с детьми малыми на руках идут. И ежели какое подозрение заимеется — в участок таковых доставлять. А тут — баба…
— Чем же она привлекла ваше внимание? — воспользовался короткой паузой в речи Глызина судебный следователь Воловцов.
— Да я бы и внимания на нее не обратил, да дите она несла неправильно, будто полено какое, — начал пояснять городовой Глызин. — У батяни с маманей нас десять деток, я за старшего, а потому пеленать и таскать малолетнюю ребятню приучен, может, поэтому как-то сразу заприметил, что неверным образом она ребенка несет, как будто бы впервые. Я и догадался, что ребятенок-то явно не ейный, коли она детей малых держать правильно не умеет. И на няньку девка совсем не похожа… Идет, торопится, пальто у нее расстегнуто, будто наспех собиралась и застегнуться времени не хватило. Ну, и меня будто что-то подтолкнуло, и я пошел за ней. Осторожно, чтобы не заприметила. А девка поспешает, и дите у нее вдруг заплакало, а она трясет его и еще хуже делает, а не успокаивает. А потом она в Собачий переулок свернула, в горку поднялась и в сад Александровский едва ли не бегом побежала. Я за ней не побег, а обошел сад и встал у другого входа дожидаться. Поглядеть, стало быть, еще на нее. А она тут как тут! Выходит из сада. Запыханная вся, бежала, верно. А вот только ребеночка у нее на руках уже нет! Я к ней разом: где, мол, ребенок, куда ты его подевала? Говори мне немедля! Страха хотел на нее напустить. А она: «Какой такой еще ребенок? Знать не знаю… Не было у меня никакого ребенка! И вообще я девка свободная и незамужняя». Я и оторопел от наглости такой, надо бы ей сказать чего-то, а что именно — не знаю! Все слова куда-то запропастились, — недоуменно глянул на судебного следователя городовой Глызин. — Говорю ей так грозно: «Я ж собственными глазами видел, как ты ребенка на руках несла, когда в сад входила!» А она упертая оказалась, опять за свое: «Нет, ничего такого ты видеть не мог, потому как никакого ребенка малого у меня сроду никогда не было!» И лыбится так нагло, будто я петрушка какой-то балаганный или крот слепой, который только что из земли вылезший. Ну, я вскипел, конечно, за такое непочитание к полицейскому чину. Хвать ее за руку и айда в участок. А коли не пойдешь, говорю, тогда поволоку. Она ведь вырываться пыталась…
Городовой перевел дух и взглянул на их высокоблагородие.
Иван Федорович молчал. Вопросов не задавал — обдумывал услышанное. Да и не хотел сбивать полицейского с благостного настроя. Известное дело: вмешайся не вовремя — и человек собьется, потеряет первоначальную нить, начнет путаться. А вместе с нитью нередко ускользает и самое важное.
Городовой Глызин продолжил:
— Приволок я ее сюда, значит, в наш участок. Думал, она струхнет здесь и правду в конце-то концов расскажет. Мужики бывалые, так и те, что сильно до того ерепенились, по приходу в участок смирными делались да послушными. Прям паиньки становились, которых разве что по головке погладить… Но эта — куда-а там… Оторвою такой оказалась — не приведь господь! Орать стала во весь голос, будто ее резал кто или насильничал прямо в участке. А околоточному надзирателю нашему так и заявила: никакого ребенка, дескать, у нее не было и быть не могло, потому как она одинока и бездетна.
