бумагах, доставшихся ей от безвременно ушедших в мир иной родителей, успевших-таки позаботиться о своем чаде.
Последнее обстоятельство побудило Павла Полосухина настойчиво ухаживать за гувернанткой. Он стал оказывать ей явные знаки внимания, всячески давая понять, что неравнодушен к ее природной красоте и желает более близких отношений. Сначала Елизавета Феоктистовна почти не замечала его попыток сблизиться с ней, но когда мужчина упорно и целеустремленно добивается расположения женщины, его усилия, как правило, не остаются напрасными. Так произошло и на этот раз: постепенно Елизавета Незнамова стала невольно думать о Полосухине, искать встречи с ним, желать видеть его каждый час и каждую минуту.
А потом… Состоялось венчание в благолепном кафедральном Успенском соборе, и его кружевная белокаменная резьба подчеркивала важность происходящего таинства. Ценные бумаги Елизаветы — уже не Незнамовой, а Полосухиной — стали общими с мужем, а по истечении нескольких месяцев он стал закладывать акции и облигации в банки под залог, получая за них денежные ссуды уже в личное распоряжение. Денежки Павел Петрович успешно проматывал в борделях и ресторанах, как до этого он благополучно профукал все сбережения отца. Прознав про такие траты, Елизавета, не сказавшись мужу, устроила в арендованной квартире тайник, куда поместила оставшиеся облигации. На просьбы и требования отдать ценные бумаги ему Елизавета отвечала решительным отказом. Однако Петр Полосухин каким-то образом прознал про тайник, и как-то вечером, вернувшись от Кобяковых домой, она нашла тайник опустошенным.
Конечно, кто выпотрошил тайник и забрал ценные бумаги, гадать не пришлось: это сделал не кто иной, как муж. Именно он похитил бумаги. И теперь не кажет носу домой. И правда, зачем ему жена, которую он никогда не любил и на которой женился исключительно ради денег, когда кругом столько красоток и прехорошеньких и вполне доступных дам полусвета, с которыми много приятнее и интереснее проводить время. И от которых можно получить море удовольствия. А получать удовольствие было для Павла Петровича Полосухина главным желанием в жизни…
Вскоре Елизавета Феоктистовна узнала: муж живет у своей любовницы на Малой Мещанской и практически содержит ее (на ее, Елизаветины, денежки). Что ей делать дальше, Елизавета Феоктистовна не представляла. К тому же Кобяковы ее рассчитали: гувернантки на седьмом месяце беременности спросом, увы, не пользуются.
Она родила — помогла знакомая бабка-повитуха. Еще через пару месяцев деньги закончились совсем. А через три месяца пришел домовладелец и потребовал либо оплатить проживание, либо освободить квартиру. Женщина с трудом уговорила его подождать. Если бы не маленький ребенок, он бы ее выгнал безо всякого сожаления. Не помогли бы и женские слезы…
Елизавета пошла к мужу — а куда ей было еще податься? — вымаливать деньги: помоги чем можешь, погибаю вместе с ребенком. Но он отказал и, почти прогнав ее, заявил, что ни она, ни ребенок для него ровным счетом ничего не значат. Две недели Елизавета провела в безысходном отчаянии, а затем взяла подушку и задушила младенца. После этого завернула его в газеты и принесла мужу: «Вот, забирай, это твое дитя! Теперь оно тоже мне не нужно». Муж, ужаснувшись содеянного, немедленно отправился в полицию заявлять на супругу.
Несмотря на всю явную трагичность происшедшего и то, что медицинские эксперты подтвердили удушение ребенка, Елизавета продолжала все отрицать. Постоянно твердила, что ребенок умер сам: дескать, она отвлеклась всего-то на минуту — и вот что приключилось. Большая беда! Врачи, обследовав ее, признали Елизавету вполне вменяемой. Ей грозила неминуемая каторга, а она упорно отрицала все, что в ее положении казалось совершенно нелепым и лишенным смысла.
В том-то и разница между преступившими закон женщинами и мужчинами. Мужчина, припертый к стенке уликами, доказательствами, показаниями свидетелей, в конечном результате пишет признательные показания. Женщина, даже в том случае, если ее вина всецело доказана, продолжает упорствовать, отпираться и отрицать очевидное. «Не убивала, не воровала, не мошенничала…»
* * *
Иван Федорович вместе с полицейским надзирателем Громыхайло прошли внутрь дома, комнаты которого были едва освещены электрическим светом. Под ногами запищали старые половицы.
Непонятный шорох или, скорее, какой-то проскрип прозвучал из соседней комнаты, чем привлек внимание судебного следователя Воловцова.
— Вы не одна? — спросил Иван Федорович.
— Одна. Кто же у меня еще может быть? — попыталась изобразить удивление Марфа Хорькова, но это у нее не очень хорошо получилось.
— А тогда кто там половицами скрипит? — кивнул на дверь соседней комнаты следователь по особо важным делам.
— Кошка, наверное, — последовал неуверенный ответ, не устроивший Ивана Федоровича. Он попытался встретиться с Марфой Хорьковой взглядом. Не удалось.
— А мы сейчас посмотрим…
Иван Федорович кивнул полицейскому надзирателю Громыхайло, и тот бросился к двери в соседнюю комнату и рывком распахнул ее. В ту же секунду раздался тонкий резкий звон — брызнуло оконное стекло. Ферапонт Ильич успел увидеть лишь сгорбленную спину человека, который, выпрыгнув в окно, уже мчался по слежавшемуся снегу.
Неловко протиснувшись следом через расколоченную раму и, кажется, окончательно доломав ее, Громыхайло выскочил на улицу и пустился в погоню. Но время было упущено — догнать беглеца не удалось.
Минут через двадцать полицейский надзиратель вернулся (в комнате было холодно, через разбитое окно с улицы врывался ветер) и застал их высокоблагородие неподвижно стоящим перед Марфой Хорьковой и неотрывно глядящим на нее.
— Ну, и кто это был? — продолжал сверлить Хорькову взглядом судебный следователь по особо важным делам. — Признавайся!
Марфа молчала.
— Может, это был годовалый ребенок, которого ты бросила в Александровском саду прямо в снег, Коля Шиманов с улицы Жуковка? И которого вы выкрали! Что ты на это ответишь?.. Его выкрал тот человек… если его, конечно, можно назвать человеком. — Тут Иван Федорович ожег девицу Хорькову взглядом и добавил: — Впрочем, как и тебя… Так это был тот человек, который убил чугунным утюгом двух девочек-подростков и нанес непоправимые увечья матери Коли?.. Как тут ни крути, — судебный следователь Воловцов, уже немного поостыв, иначе посмотрел на Марфу Хорькову (Громыхайло даже показалось, что с некоторой долей участия), — ты получаешься соучастницей двух убийств, нанесения увечий, сделавших молодую женщину инвалидом до конца дней, и кражи ребенка. По «Уложению о наказаниях» тебе, как соучастнице всех вышеуказанных преступлений, определенно грозит каторга. Лет двадцать! Вернешься с каторги ты уже жалкой никому не нужной старухой. Если, конечно, вернешься… Но скорее всего помрешь от чахотки… Но сначала от хронического недоедания и отсутствия витаминов у тебя выпадут волосы, от цинги — зубы. У тебя воспалятся десны и все время будут кровоточить и причинять невероятную боль. Уже через десять лет ты превратишься в сгорбленную старуху
