слуховых оконца и правда высвечивали тускловатый свет с улицы. Чагин подошел к одному — идти по чердаку можно было в полный рост, — но из него кофейни Жаботинского почти не видно. А вот из другого слухового окна открывалась широкая панорама на всю улицу, но главное — хорошо просматривался вход в кофейню на углу улицы Рождественской и Троицкого переулка.
Фрол удовлетворенно хмыкнул и стал устраиваться у оконца на ночлег. Завернувшись в плащ и опершись спиной о чердачную стену, он сразу уснул чутким сном: что ни говори, а нервическое состояние у него было в полном порядке. Как будто то, что он собирался совершить, уже проделывал не однажды и стало для него обыденным ремеслом. Несколько раз за ночь Фрол просыпался и снова тотчас засыпал. Последний раз проснулся, когда уже рассвело. Посмотрел на часы на башенке доходного дома, что стоял на перекрестке аккурат против кофейни: было около семи часов утра. Фрол знал, что, если просто ждать, время будет идти нехотя и час будет тянуться как два. А вот если задуматься о чем-нибудь интересном, то время потечет быстро. Фрол принялся размышлять о том, как он отомстит плохому человеку, что обобрал его друга, — настоящему мерзавцу. Случившееся станет справедливым возмездием за все его прегрешения. Хотя деяние будет и незаконным. Что ж, закон и справедливость не всегда равнозначные понятия. А для таких субъектов, как этот Фабрициус, уничтожать, отнимать, калечить, самоутверждаться за счет других — это образ жизни! Они никогда не останавливаются, пока кто-то не положит конец их произволу! Для Фабрициуса это будет он, Фрол.
Когда он отвлекся от дум и посмотрел на башенные часы, стрелки на них уже приближались к половине девятого. Фрол расчехлил винтовку, разложил приклад и установил ствол винтовки на самодельную сошку. Прицелился в дверь кофейни и принялся ждать. Время снова потекло медленно, как течет вода из крана, в котором почти нет напора. Наконец показались Фабрициус со своим неизменным слугой. Чагин подобрался, и, когда слуга открывал дверь кофейни, а Фабрициус на мгновение приостановился, Фрол спустил курок. Выстрел прозвучал довольно глухо, но все равно на улице он был хорошо слышим. Несколько прохожих задрали головы, понимая, что звук выстрела прозвучал откуда-то сверху, хотя и непонятно откуда.
Фабрициус тотчас упал с дыркой в голове. Его слуга, в руке которого оказался револьвер — похоже, помимо роли слуги, высокий спутник Фабрициуса с рыжеватыми бакенбардами исполнял обязанности охранника, — растерянно посмотрел по сторонам, после чего глянул прямо на слуховое окно, из которого был произведен выстрел. Правда, в окне уже никого было не разглядеть: Фрол поспешно собрал винтовку и убрал ее в футляр, после чего метнулся к люку и весьма ловко для однорукого спустился по железной лестнице на площадку третьего этажа. Тут он прислушался и, не услышав ничего подозрительного, стал неслышно, почти крадучись, спускаться по ступеням. Затем, переступив через дворницкое барахло, выглянул из приоткрытой двери во двор, остававшийся абсолютно пустым. Фрол пересек внутренний дворик, вышел на улицу и неспешно, как если бы происходящее его совершенно не касалось, двинулся в сторону, противоположную улице Рождественской. Когда Фрол Чагин шагнул на набережную Волги, длинную, почти нескончаемую, уходящую в бесконечность обеими сторонами, полиция оцепила дом Гушуровой вместе с находившимися в нем людьми, среди которых беспомощно метался из стороны в сторону, держа в руке револьвер, телохранитель Фабрициуса.
Фрол в это время неторопливо шел по речной набережной, поглядывая на водную гладь, и был в своем плаще и с удлиненным дорожным чемоданчиком похожим на приезжего коммивояжера, который был бы не прочь где-нибудь плотно перекусить, выпить рюмочку водки и сладко отдохнуть от продолжительной дороги.
Глава 19
Убийство жулика и пройдохи Бараедова-Скопина
Когда Трофимчук вернулся из Починок, Фрол не стал рассказывать ему о проведенном им акте «восстановления попранной справедливости». Решил дождаться, когда Николаю станет известно о произошедшем. Об убийстве Мартына Фабрициуса он прочитал в нижегородской газете «Волгарь». Николай не возликовал, не злорадствовал (торжество переносил сдержанно), просто просветлел лицом, а встретившись с Фролом в трактире, сдержанно сообщил, проглотив ложку наваристого рассольника:
— Есть все же на свете справедливость!
Это была первая его реакция.
— А ты знаешь, кто ее совершил? — неожиданно для самого себя поинтересовался Фрол.
— Догадываюсь. Не будем об этом.
Фрол едва заметно кивнул.
Николай рассказал Фролу о том, что в Починки он ездил не случайно: хотел спасти последнее, что ему оставил отец, — небольшой кирпичный завод. Однако отыскать деньги, чтобы погасить задолженность по кредитам, он так и не сумел. Теперь у него не имелось ни кола ни двора. Уж ежели пришла беда, так отворяй ворота! А от отступных четырех тысяч, что Николай получил за проданные с молотка отцовы маслобойные заводы, у него осталось всего-то около трехсот рублей. Еще немного, и нужда схватит его за горло. Подобное, в общем-то, может вскорости произойти и с ним, Фролом…
Рассольник показался ему пересоленным. И вообще, в этот день как-то не было аппетита.
По прошествии небольшого времени, когда в очередной раз встретились в полюбившемся трактире, Николай внимательно посмотрел на Фрола и промолвил, как бы ни к кому не обращаясь:
— А ведь этот Фабрициус не последний гад в Нижнем Новгороде…
Фрол Чагин поначалу даже не понял, к чему вдруг высказался Николай. Осознание сказанного дошло до него только через день, когда, прогуливаясь по набережной Волги, Николай Трофимчук предложил, как он выразился, «новое дело», в котором будут задействованы они оба.
Остановившись у афишной тумбы, Николай посмотрел в упор на Фрола и произнес:
— Я тут вот что подумал… А что, если мы с тобой будем очищать наше общество от таких вот подобных Фабрициусу ползучих гадов. За деньги, разумеется, — не сразу решился добавить Трофимчук. — Все же мы сильно рискуем… Я буду искать людей, желающих поквитаться с их обидчиками, а ты — исполнять.
«Исполнять»… Так выразился Коля Трофимчук.
Чагин раздумывал недолго. Он тотчас вспомнил, что подобная мысль, правда не совсем оформившаяся, уже как-то приходила ему в голову после «устранения» Фабрициуса. Но он ее то ли не додумал, то ли бездумно отмахнулся от нее — словом, он не был сильно удивлен предложением Николая, когда его услышал. И, похоже, внутри себя уже все решил…
— Ты будешь всегда в тени, — продолжил развивать начатую тему Николай Трофимчук, придав голосу те самые нотки, что были в словах конюха Федула, зовущего на закате дня горничную Марфутку пойти с ним «хучь на четверть часика» на сеновал. — Люди,
