Об Адольфе Мейере не было ни слуху ни духу – как говорится, его и след простыл. Лестрейд клятвенно заверял, что из страны он не выезжал, однако и в Лондоне замечен не был. Слуги Мейера утверждали, что им не известно его местонахождение даже приблизительно. Наблюдение за дипломатической миссией убедило нас в том, что и там он не скрывается.
Ближе к концу недели, тринадцатого июня, Лондон расцвел праздничным убранством, и серокаменный город стал походить на загородное поместье, полное цветов и разноцветных флагов. В петлицах и на шляпках красовались яркие банты, а велосипеды и кареты переливались красным, белым и синим цветами.
Вернувшись поздно вечером в субботу, девятнадцатого, на Бейкер-стрит, я, к своему большому облегчению, обнаружил, что Шерлок Холмс наконец-то готов пообщаться со мной.
– Сегодня меня посетил сэр Джордж, – сообщил мой друг. – Ватсон, он прибыл.
– Кто, Холмс?
– Фон Гольбах собственной персоной. Он остановился в дипломатической миссии, хотя конечно же не имеет официального приглашения, поскольку прискорбный разрыв его господином дружественных отношений между нашими нациями в городе Каус в девяносто пятом означает, что не только сам этот господин не может пересекать Ла-Манш, но также и присутствие здесь его “серого кардинала” не приветствуется.
– В таком случае, когда Мейер поедет передавать письмо, мы его и возьмем.
– Он прекрасно понимает, что будет арестован еще до того, как успеет дернуть шнурок дверного звонка. Нет, ему придется искать какой-то другой способ.
Холмс взял в руки свою скрипку, и я понял, что нам предстоит долгое ожидание. Впрочем, время имеет свойство утекать довольно быстро, как песок сквозь пальцы. Скрипка моего друга монотонно стонала и вчерашним вечером, и сегодняшним воскресным утром – обычный признак того, что нервное напряжение Холмса достигло предела. Раскаленный воздух и духота сказались и на мне, я стал неоправданно нетерпимым.
– Холмс! – закричал я. – По крайней мере, играйте что-нибудь вразумительное, чтобы можно было распознать мелодию.
Скрипка взвизгнула еще более раздражающе.
– Вам нужна мелодия, Ватсон? – холодно ответил мой друг, бросив на меня уничижительный взгляд. – О, моя бедная скрипка! Что она может исполнить для вас? Думаю, “Боже, храни королеву” будет весьма кстати. Или лучше Сузу, какой-нибудь бравурный марш? “Полет валькирий”, Ватсон! – воскликнул он. – Где был мой ум, коим одарил меня Господь?
Спустя мгновение скрипка, к которой он тут же потерял всякий интерес, уже лежала на столе, а глаза Холмса излучали тот неистовый свет, что был так хорошо мне знаком.
– Я чуть было не совершил промах, последовав примеру нашего друга мистера Дидье, – сказал Холмс, – и предположив то, что еще не подтверждено фактами. У нас осталось очень мало времени. Логические выводы – наша единственная надежда. Будьте добры, Ватсон, – добавил он, – принесите мне вчерашний номер “Таймс” и программу празднования юбилея, которую вы столь любезно купили для миссис Хадсон.
Когда я выполнил поручение, пообещав миссис Хадсон вернуть ей брошюру с программой, Холмс выхватил ее у меня из рук и несколько минут внимательно изучал, после чего воскликнул:
– Идемте, Ватсон! Вам понадобятся ваша лучшая соломенная шляпа, самая модная трость и тот злополучный фланелевый пиджак, который вы приобрели для занятий греблей.
– Куда мы едем, Холмс? – спросил я нетерпеливо, чрезвычайно довольный тем, что мы наконец-то начинаем действовать. – Мне захватить револьвер?
– Для прогулки по Сент-Джеймсскому парку, Ватсон? – Он усмехнулся. – Полагаю, что нет. Хотя вы и идете один, все же не думаю, что утки могут представлять потенциальную опасность.
Мои надежды рухнули. Я нуждался не в оздоровительной прогулке, а в разрешении нашего дела. Однако он не был настроен обсуждать это, полностью сосредоточившись на том, чтобы я выглядел в соответствии с его пожеланиями.
– Ладно, Холмс, – согласился я, хотя и неохотно.
– Дорогой старина Ватсон, после вашей прогулки я настоятельно рекомендую вам посетить концерт, который, согласно программе, начнется у Сент-Джеймсского парка в полдень.
– Концерт, Холмс? Боже милостивый, как я могу думать о музыке в такое важное для нас время?
– Вы можете предложить более подходящее место для нашей встречи, мой друг?
Успокоившись тем, что у Шерлока Холмса в самом деле созрел в голове какой-то план, я доехал в кэбе до входа в парк, откуда уже пешком направился по Аллее птичьих клеток вдоль южного берега озера. Если бы не снедавшая меня тревога, то я получил бы удовольствие от прогулки в таком прекрасном парке, заполненном теперь прибывшими на торжество гостями. Дети радостно катали туда-сюда обручи, гуляющие вокруг озера сияли улыбками, влюбленные парили в своем собственном блаженном мире, пестрый ковер из цветов всех оттенков радуги пленял мой взор, а когда я шел по мосту, выглянуло солнце. Некоторое время погода была неустойчивой, но ничто не могло ослабить энтузиазм предвкушающих праздник людей.
Я послушно занял место у эстрады, в задних рядах кресел, как и приличествовало человеку, образ которого я в моем нынешнем виде воплощал. Мимо проехал продавец мороженого, крутя педали своего велосипеда, а я обеспокоенно высматривал Шерлока Холмса, но тщетно. Его нигде не было. Вдоль передних рядов, заполненных людьми высокого социального положения, пробирался билетер, грубоватого вида парень в фуражке и помятой военно-морской форме. Немецкий оркестр из города Бродстерс графства Кент уже готовился заиграть, когда билетер дошел до меня; я протянул положенные шесть пенсов, но мои мысли были далеко.
– Игра начинается, Ватсон.
Я вздрогнул, услышав этот хриплый шепот нагнувшегося за упавшей монеткой парня, который только что продал мне билет. Ну почему я должен удивляться, увидев Шерлока Холмса собственной персоной на этот раз в роли самого незаметного билетера, каким когда-либо могли похвастаться Королевские парки? Он прошел дальше, обменявшись парой галантных фраз с сидящей рядом со мной молодой леди, и у меня сразу возникло сомнение, не преуменьшает ли мой друг число дам, с которыми он заводил интрижки в интересах дела или просто на досуге.
Ну конечно! Концерт духового оркестра. Холмс надеялся найти среди слушателей Мейера, к которому присоединится фон Гольбах. Но когда? Концерт проходил без происшествий, хотя волнение мешало мне оценить его по достоинству. Под конец оркестр сыграл потрясающее попурри из произведений Гилберта и Салливана, и зрители встали при звуках государственного гимна, который в этот день открытия недельных празднеств исполнялся с глубоким чувством и торжественностью. Меня охватило сильное беспокойство. Холмс исчез, музыканты упаковывали инструменты, а слушатели расходились. Сейчас было подходящее время, но тем не менее я не видел никого среди групп задержавшихся зрителей, кто соответствовал бы данному Холмсом описанию Мейера.
