— Я же с величайшим удовольствием помогу в раскрытии этого дела, — ответил мой друг, — однако мне нужен адрес, по которому я смогу связаться с вами.
— О моем местонахождении будет известно турецкому посольству на Белгрейв-сквер, — сказал Орман-паша. Затем, надев свою феску и плащ, он удалился.
Когда стук копыт на улице затих, я спросил Холмса, что он намерен предпринять.
— Сегодня я лягу спать пораньше, — ответил он. — Завтра будет напряженный день.
На следующее утро мы встали еще до зари и, позавтракав, отправились на вокзал Виктории, где сели на первый поезд, останавливающийся у деревни Сток-Морден. Поначалу Холмс смотрел в окно, наблюдая проносящиеся под стук колес виды, а затем внезапно повернулся ко мне и спросил:
— Что вы думаете о последних словах умирающего, Ватсон?
— Он говорил о каком-то салоне, а потом указал на турецкого военного атташе, — ответил я. — Казалось бы, это должно означать, что он обвиняет турка, но должен признаться, я не понимаю, при чем тут салон. Возможно, он и Юсуфоглу договорились встретиться в некоем салоне, чтобы обсудить какой-то вопрос наедине, но турок решил обойтись без долгих слов и пристрелил Симеонова? Такое объяснение кажется несколько натянутым, но больше мне ничего не приходит в голову.
— И тем не менее, Ватсон, возможны и другие правдоподобные объяснения. Не исключено, например, что Симеонов пытался сообщить присутствующим о некой изобличающей улике, которую можно обнаружить в салоне, известном одному из них. Впрочем, должен признаться, что не нахожу это объяснение убедительным.
— Сразу после смерти Симеонова был еще весьма странный обмен репликами между графом и военным атташе, которые обвинили друг друга в убийстве.
— Вот, стало быть, как вы истолковываете их слова?
— Да, ибо как же еще можно их истолковать?
— Подумайте о том, что, собственно говоря, было сказано, Ватсон. Граф крикнул военному атташе: «Это ваших рук дело, убийца!» — однако тот не стал обвинять его в ответ. Юсуфоглу сказал: «Я не убийца! Вы знаете правду, спросите сами себя, кто убийца!» Он не назвал Балинского убийцей, и его ответ на самом деле свидетельствует о том, что он и не считает его убийцей, поскольку если бы это было не так, то он, скорее всего, сказал бы об этом совершенно открыто, ведь отношения между ними и так уже вконец испорчены.
— В таком случае его ответ, похоже, заставляет предположить, что и самому Юсуфоглу, и Балинскому известно, кто убийца.
— Вполне возможно, — загадочно сказал Холмс, после чего молчал до самого конца поездки.
В Сток-Мордене Холмс подозвал кэб и велел кучеру отвезти нас в Ройстон-мэнор, поместье лорда Эверсдена. Было по-прежнему морозно, над землей нависало серо-стальное небо. Наконец кэб подъехал к увитому плющом особняку, в котором разыгралась трагедия, чьи последствия угрожали привести к войне, способной охватить весь мир. Мы позвонили в старинный колокольчик, и дверь открыл пожилой дворецкий, на лице которого застыло скорбное выражение. Холмс вручил ему свою визитную карточку и попросил доложить о нашем приезде лорду Эверсдену. Нас провели в большую гостиную, где мы некоторое время ожидали его светлость, глядя из окна на унылый зимний пейзаж и грачей, кружащих над деревьями. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату, продолжая что-то горячо обсуждать, вошли двое. Один из них был выше среднего роста, с аккуратной лысой головой и серебристо-седыми усами, а другой — человек весьма крупного телосложения. Последнего я сразу узнал.
— Шерлок! — воскликнул толстяк, едва увидев моего друга. — Мы тебя ждали!
Это был Майкрофт, брат Холмса, мудрец из Уайтхолла. Холмс был искренне рад видеть своего брата, хотя, похоже, и не удивился его появлению. Майкрофт представил нас своему высокому спутнику, который, как выяснилось, и был лордом Эверсденом, министром иностранных дел. Когда все мы сели, министр взглянул на Холмса и сказал:
— Ваш брат сообщил мне, что Орман-паша побывал у вас и рассказал о трагедии, которая произошла в моем доме. Не будет преувеличением сказать, что это дело сопряжено с огромной опасностью, — не сомневаюсь, что Орман-паша, который пользуется величайшим уважением в британских правительственных кругах, говорил вам о его возможных последствиях. Мы рады, что вы согласились помочь нам, и я со своей стороны хочу заверить вас, что и мой дом, и все мои подчиненные — в вашем полном распоряжении.
— Благодарю вас, ваша светлость, — ответил Холмс. — Мне хотелось бы начать с осмотра дома.
Все мы последовали за Холмсом вверх по лестнице, и лорд Эверсден показал нам место, где было обнаружено тело Симеонова. Холмс опустился на колени и тщательно исследовал ковер, после чего спросил:
— Как лежало тело, ногами к лестнице или нет?
— Ногами к лестнице, — ответил лорд Эверсден, — а голова лежала подле маленького столика, что стоит у двери в комнату.
Холмс поднялся на ноги.
— А теперь, ваша светлость, — сказал он, — не могли бы вы вспомнить, где точно находились все присутствующие, когда сюда прибежали вы и Орман-паша?
Лорд Эверсден на мгновение задумался.
— Полковник Юсуфоглу опустился на колени между Симеоновым и дверью в спальню. Господин Леонтиклес стоял в нескольких шагах дальше по коридору.
— Иными словами, он стоял там, где Симеонов не мог его видеть?
— Да, Симеонов не мог увидеть Леонтиклеса с того места, где лежал. Граф Балинский и барон Нопчка прибежали уже после меня и паши и стояли, глядя на ужасную сцену из-за наших плеч.
— Благодарю вас, лорд Эверсден, — сказал Холмс, — ваши комментарии на многое проливают свет. А теперь мне хотелось бы осмотреть спальню господина Симеонова.
Когда мы вошли в спальню, Холмс направился прямиком к окну.
— Закрыто или открыто было окно после убийства? — спросил он лорда Эверсдена.
— Я не входил в комнату, — ответил министр, — но окно было видно мне из коридора, и, насколько я помню, оно было закрыто. Внутрь заходили только барон и полковник, когда вносили тело.
Холмс открыл гардероб, который оказался пустым, потом опустился на пол и заглянул под кровать. Оттуда он вытащил маленький и весьма потрепанный кожаный саквояж.
— Саквояж принадлежал Симеонову? — спросил Холмс.
— Да, — ответил лорд Эверсден, — и больше никакого багажа при нем не было.
Холмс поставил саквояж на кровать и раскрыл его. Внутри не оказалось ничего примечательного, только одежда и личные вещи, которые обычно берет с собой гость, приезжающий в чужой дом на день-другой.
Внезапно Холмс взглянул в окно и замер. На лице его появилось такое потрясенное выражение, что все мы проследили его взгляд, но я, по крайней мере, ничего необычного не увидел.
