Поэтому я решила все имущество передать тебе в управление до конца моей жизни, составив доверенность, по которой ты мог бы вести дела по своему усмотрению, не спрашивая у меня разрешения по каждому вопросу. Кроме того, несмотря на то, что я все еще пребываю в добром здравии и рассудок меня не покидает, все может вмиг перемениться. Вдруг меня сразит паралич, или я тронусь умом, или мне взбредет в голову как-то нелепо распорядиться деньгами — такое ведь нередко случается с глупыми старухами.
Так что прошу тебя составить документ и привезти мне на подпись. А я заодно дам тебе указания насчет завещания.
Еще раз благодарю за поздравления.
С любовью,
твоя двоюродная бабушка
Розанна Рейберн
— Ага! — воскликнула мисс Мерчисон. — Значит, завещание все-таки было. И доверенность, наверное, тоже важна.
Она перечитала письмо, просмотрела основные положения доверенности, обратив особое внимание на то, что Норман Эркарт назначался единственным доверенным лицом, и постаралась запомнить наиболее значимые из ценных бумаг. Затем сложила документы в прежнем порядке, заперла ящик — замок поддался как миленький, — отнесла его в общий офис, поставила на место, нагромоздив сверху другие ящики, и как раз уселась за пишущую машинку, когда вошла миссис Ходжес.
— А я только что закончила, миссис Ходжес, — весело сказала она.
— Я уже так и подумала, — ответила миссис Ходжес, — машинки-то вашей не слыхать.
— Я делала заметки от руки, — сказала мисс Мерчисон. Смяв первую страницу аффидевита с опечаткой, она бросила ее в корзину для бумаг вместе с новой страницей, которую начинала печатать. Из стола она достала заранее приготовленный правильный вариант первой страницы, вложила ее в папку с текстом, упаковала в конверт первый экземпляр и необходимые копии, запечатала его и адресовала гг. Хэнсону и Хэнсону, надела шляпу и пальто и, учтиво попрощавшись в дверях с миссис Ходжес, ушла.
До конторы Хэнсонов пешком было совсем недалеко; там она опустила конверт в почтовый ящик. Напевая себе под нос, мисс Мерчисон бодро зашагала в сторону автобусной остановки на пересечении Теобальдс-роуд и Грейз-Инн-роуд.
— По-моему, я заслужила ужин в Сохо, — сказала сама себе мисс Мерчисон.
Направляясь от Кембриджской площади на Фрит-стрит, она снова тихонько запела. «Да что это за дурацкая мелодия?» — оборвала она себя. Немного поразмыслив, она поняла, что это «Вхожу я во врата…»
— Господи помилуй! — вздохнула мисс Мерчисон. — Я схожу с ума, не иначе.
Лорд Питер похвалил мисс Мерчисон и угостил ее изысканным обедом в «Рулз»,[80] где для тонких ценителей имеется превосходный выдержанный коньяк. Конечно, мисс Мерчисон вернулась в контору чуть позже, чем положено, и забыла отдать лорду Питеру отмычки — но в приятной компании за бокалом хорошего вина немудрено позабыть о мелочах.
Уимзи же, проявив нечеловеческое самообладание, вернулся домой обдумать сложившееся положение, вместо того чтобы стрелой помчаться в тюрьму Холлоуэй. Хотя подбадривать узницу было делом необходимым и благородным (так он объяснял свои чуть ли не ежедневные визиты), Уимзи не мог не согласиться, что доказать ее невиновность будет еще полезнее и благороднее. И пока он в этом не очень преуспел.
Когда Норман Эркарт показал ему черновик завещания, версия о самоубийстве стала казаться очень перспективной; однако теперь Уимзи в этот черновик не верил ни на грош. Оставалась еще слабая надежда, что в «Девяти кольцах» обнаружится сверток с белым порошком, но время беспощадно утекало, и надежда таяла с каждым днем. Уимзи приводило в бешенство собственное бездействие — ему хотелось бежать на Грейз-Инн-роуд, чтобы допросить, запугать, подкупить, обыскать всех, кого только можно, и обшарить каждый метр вокруг «Колец», но он знал, что полиция с этим справится гораздо лучше, чем он.
И все-таки зачем Норман Эркарт решил ввести его в заблуждение насчет завещания? Он мог бы просто ничего не рассказывать. Тут что-то нечисто. Но ведь если Эркарт на самом деле не настоящий наследник, то он затеял опасную игру. Как только старая дама умрет, завещание будет утверждено, а все сведения, скорее всего, опубликованы. Умереть же она может со дня на день.
А как легко было бы чуть-чуть ускорить смерть миссис Рейберн, с досадой подумал Уимзи. Старушке уже девяносто три, и она очень слаба. Передозировка какого-нибудь лекарства, потрясение, даже самое незначительное… но какой смысл об этом размышлять. Интересно, кто ухаживает за старушкой, подумал Уимзи.
Уже 30 декабря, а у него до сих пор нет никакого плана. С полок на него смотрели роскошные тома, и выстроившиеся в ряды святые, историки, поэты и философы словно бы насмехались над его бессилием. Перед ним вся мудрость и вся красота — и они не могут даже подсказать, как спасти от отвратительной смерти на виселице женщину, которая ему дороже всего на свете. А ведь раньше он считал, что неплохо справляется с такими задачами. Подавленный невероятным идиотизмом обстоятельств, он чувствовал себя как в ловушке. Скрипя зубами в бессильной ярости, он мерил шагами богато обставленную комнату, изысканную и бесполезную. В великолепном венецианском зеркале над камином отразились его голова и плечи. Он увидел бледное глупое лицо и гладко зачесанные назад соломенные волосы; монокль, нелепый рядом с комически подергивающейся бровью; безукоризненно выбритый подбородок, в котором не было ничего мужественного; безупречный накрахмаленный воротничок, довольно высокий, галстук, завязанный элегантным узлом и подходящий по цвету к платку, который едва выглядывал из нагрудного кармана дорогого костюма, пошитого на заказ на Сэвил-роу.[81] Уимзи схватил с каминной полки тяжелую бронзовую статуэтку — красивая вещица, даже сейчас он невольно погладил патину, — и ему безумно захотелось разбить зеркало вдребезги, разбить это лицо, поддаться дикому животному порыву, вопить и крушить все вокруг.
Какая глупость! Это невозможно. Две тысячи лет цивилизации и подавления инстинктов не прошли даром — теперь человек по рукам и ногам связан боязнью насмешек. Ну, разобьет он зеркало — и что? А ничего. Придет Бантер, равнодушный и невозмутимый, соберет осколки в совок и порекомендует горячую ванну и массаж. На следующий день закажут новое зеркало, потому что иначе гости будут задавать вопросы и учтиво сокрушаться о том, что старое зеркало разбилось. А Гарриет Вэйн все равно повесят.
