— Может быть, она решила, что ей нужно сменить обстановку. Ведь, кажется, именно так большая часть нашего антиквариата попала в дома к другим людям? Наши прадедушки и прабабушки продавали его богатым англичанам. Избавлялись от столиков из сосны, гардеробов и кроватей с медными шарами в обмен на всякое барахло из каталога Итона.
— Вы правы, — согласился Гамаш. Именно так все происходило каких-нибудь шестьдесят или семьдесят лет тому назад. — Но вы только взгляните сюда! — Он указал в угол. Там возвышался роскошный стенной шкаф, сохранивший свой родной, первоначальный цвет топленого молока, полки которого прогибались под тяжестью антикварной художественной керамики. — Или сюда. — Гамаш кивнул на огромный дубовый валлийский буфет. — А вот это, — он подошел к приставному столику, — подделка под мебель в стиле Людовика Четырнадцатого, вручную сработанная столяром-краснодеревщиком, который наверняка жил во Франции, был хорошо знаком с этим стилем и попытался воспроизвести его. Такой столик практически не имеет цены. Нет, Жан Ги, Джейн Нил разбиралась в антиквариате и любила его. Не могу себе представить, почему она собирала эти вещички, а затем вдруг сделала поворот на сто восемьдесят градусов и раскрасила пол. Но я спрашивал вас не об этом. — Гамаш медленно повернулся на каблуках, оглядывая комнату. В голове, в районе правого виска, возникла пульсирующая боль. — Мне кажется странным, что мисс Нил не пускала сюда друзей.
— Разве это не очевидно? — спросил изумленный Бювуар.
— Вовсе нет. Если она сделала это, значит, ей нравился этот стиль. И уж, конечно, она не стала бы его стыдиться. Так почему бы не пригласить их сюда? Давайте даже предположим, что все это сотворил кто-то другой, ее родители, например, еще в те времена, когда такие штуки были в…
— Мне жутко неудобно перебивать вас, но, похоже, те времена вернулись. — Бювуар совсем недавно приобрел лавовую лампу, но решил, что не станет говорить шефу об этом. Гамаш поднял руки и устало потер лицо. Опустил их, но комната, разрисованная, такое впечатление, художником, находившимся под воздействием ЛСД, не исчезла. Действительно, караул!
— Ну хорошо, давайте предположим, что ее пожилые и, вероятно, страдающие старческим слабоумием родители сделали это, а она по каким-то причинам не стала ничего менять. Причин может быть много: нехватка средств, верность родителям или что-нибудь в этом роде. В общем-то, выглядит жутковато, хотя на самом деле все не так уж плохо. В худшем случае комната сбивает с толку и вселяет растерянность, но стыдиться тут нечего. Для того чтобы не пускать друзей в сердце своего дома на протяжении многих лет, одной растерянности маловато.
Мужчины в очередной раз огляделись по сторонам. Бювуар вынужден был признать, что комната выглядела очень пропорционально и соразмерно. Но это то же самое, как сказать, что во время свидания вслепую с незнакомкой, которая оказалась уродиной, вы обнаружили, что человек она, в принципе, неплохой. Тем не менее представлять ее своим друзьям вы не станете. Бювуар прекрасно понимал, что должна была чувствовать Джейн Нил. Может быть, ему стоит вернуть лавовую лампу в магазин?
Гамаш медленно прошелся по комнате. Не было ли здесь чего-то, чего он видеть не должен? Почему Джейн Нил, женщина, которая любила своих друзей и верила им, не пускала их в эту комнату? И почему она вдруг передумала, причем за два дня до смерти? Какую тайну скрывала эта комната?
— Поднимемся наверх? — предложил Бювуар.
— После вас.
Тяжелой поступью Гамаш подошел к лестнице в задней части комнаты, которая вела наверх, и принялся внимательно ее разглядывать. Она тоже была оклеена обоями, на этот раз темно-красного цвета, придающими некую бархатистость. Сказать, что она не гармонировала с остальным цветом, значило предположить существование подходящих для этой цели обоев, каковых в природе быть просто не могло. Тем не менее она отличалась, пожалуй, самым дурным вкусом и выбором цвета из всей эклектики, присутствующей в комнате. Она стремилась вверх, как острый фарингит в горле, на второй этаж. Ступени лестницы тоже были раскрашены. Гамаш почувствовал себя плохо, у него разрывалось сердце.
На втором этаже, достаточно скромном, имелись в наличии большая ванная и две приличного размера спальни. В той, которая походила на спальню хозяйки, стены были выкрашены в темно-красный цвет. Соседняя комната была выдержана в темно-синих тонах.
Но в этом доме чего-то все-таки не хватало.
Гамаш вновь спустился вниз, осмотрел гостиную, потом вышел в кухню и прихожую.
— Мольберта нет, и красок тоже нет. Нет даже студии. Где же она творила, в конце концов?
— Как насчет подвала?
— Естественно, ступайте и осмотрите его, но я могу гарантировать, что художник никогда не станет рисовать в подвале, в котором нет ни одного окна. Хотя, если на то пошло, работа Джейн Нил и в самом деле выглядит так, словно ее делали в темноте.
— Внизу есть краски, но мольберт отсутствует, — заявил Бювуар, выныривая из подвала. — Во всяком случае, в подвале ее студия не располагалась, И еще одна вещь… — Ему нравилось подмечать то, что ускользнуло от внимания его шефа. Гамаш заинтересованно повернулся к нему. — Картины. Их нет на стенах. Нигде.
На лице старшего инспектора было написано удивление. А ведь его заместитель прав. Гамаш повернулся, осматривая стены. Нигде ничего.
— И наверху тоже?
— Наверху тоже.
— Ничего не понимаю. Все это очень странно. Обои, раскрашенные полы и комнаты, отсутствие картин. Но самое странное заключается в том, что она не пускала своих друзей в дом. Наверняка здесь скрывается что-то такое, чего она не хотела показывать никому.
Бювуар вытянулся на большом диване и огляделся по сторонам. Гамаш опустился в глубокое кожаное кресло, сложил руки на груди и погрузился в размышления. Спустя несколько минут он рывком поднялся на ноги и спустился вниз. Подвал с неоштукатуренными стенами был завален картонными коробками, здесь же стояла старая чугунная ванна и холодильник, полный бутылок с вином. Он вытащил одну. Виноградник Дунхам. По отзывам, недурное вино. Положив бутылку на место, он закрыл дверцу холодильника и огляделся по сторонам. Банки с золотисто-коричневым желе, кроваво-красные и пурпурные джемы, британские темно-зеленые пикули с укропом. Он взглянул на дату изготовления. Кое-что сделано в прошлом году, большая часть — в нынешнем. Ничего особенного. Ничего бросающегося в глаза. Ничего такого, чего он не нашел бы в подвале своей матери, когда спустился туда после ее смерти.
Он закрыл дверь и отступил на шаг. И тут, упершись спиной в шершавую стену подвала, споткнулся обо что-то. Неожиданно и сильно. Это штука была знакомой и пугающей одновременно.
