– Я не сомневаюсь в этом, – проговорил Ловат-Смит и, ощутив нетерпение судьи, приступил к делу. – Естественно, вы знали Пруденс и ее жизнь как никто другой. Была ли она романтичной, мечтательной девушкой, часто влюблявшейся?
– Вовсе нет, – ответила Энн Бэрримор, широко открыв глаза. – Она была не такой. Это ее сестра Фейт читала романы и представляла себя их героиней. Подобно большинству девушек, она целыми днями мечтала о симпатичных молодых людях. Но Пруденс о них не думала, ее интересовала только учеба. Нездоровое занятие для молодой девушки. – Свидетельница казалась озадаченной, словно бы подобная аномалия до сих пор смущала ее.
– Но, конечно, в девичестве у нее были романы? – настаивал обвинитель. – Время от времени она влюблялась в героев… или, если угодно, в молодых людей? – Уверенность в ответе Энн читалась на его лице и чувствовалась в голосе.
– Нет, – возразила миссис Бэрримор. – Она никогда не делала этого. Даже новый викарий, такой очаровательный молодой человек, привлекший к себе внимание всех молодых леди в нашей области, не вызвал в Пруденс даже малейшего интереса. – Она чуть качнула головой, колыхнув черными лентами на своем чепце.
Присяжные внимательно слушали ее, не зная, верить ли ей или собственному мнению. На многих лицах читались задумчивость и сомнения.
Рэтбоун торопливо глянул вверх на сэра Герберта. Как ни странно, тот не проявлял никакого интереса, словно бы молодые годы Пруденс его не интересовали. Неужели хирург не понимал эмоционального значения этих фактов для понимания присяжными характера погибшей? Неужели он не видел, сколь много зависело от того, какого рода женщиной она была – разочарованной мечтательницей, идеалисткой, благородной и страстной, случайно попавшей в беду или же шантажисткой!
– Вы хотите сказать, что она была вовсе лишена эмоций? – спросил Ловат-Смит, подчеркивая свое удивление.
– О, нет, она все воспринимала весьма остро, – заверила его миссис Бэрримор. – Я всегда боялась, что моя дочь в конце концов заболеет. – Она моргнула несколько раз и справилась с собой лишь с большим трудом. – Конечно, теперь это кажется глупым, не так ли? Увы, эти занятия действительно окончились ее смертью! Мне очень жаль… простите меня, мне очень трудно сдержаться! – Она бросила взгляд полный предельной ненависти на сэра Герберта, и хирург впервые обнаружил признаки смятения. Поднявшись на ноги, Стэнхоуп склонился вперед, но, прежде чем он успел сделать что-то еще, один из двух тюремщиков, постоянно находившихся возле него, взял его за руки и посадил на место.
В зале заохали, завздыхали. Один из присяжных пробормотал что-то едва слышно. Судья Харди открыл было рот, но затем передумал и остался безмолвным. Оливер хотел возразить, но решил промолчать, чтобы не возмутить суд еще больше.
– При всем вашем знании ее характера, миссис Бэрримор… – проговорил Ловат-Смит ласковым голосом, в котором Оливер услышал уверенность, окутывающую обвинителя теплым одеялом. – Мне кажется, вам трудно поверить, что в сэре Герберте Стэнхоупе Пруденс наконец нашла мужчину, которым она могла восхищаться и которого могла любить всей своей пылкой идеалистической натурой… которому она могла уделить все свое восхищение?
– Ни в коей мере, – без колебаний возразила Энн. – Именно этот человек в точности отвечает всем ее мечтам. Она могла счесть его благородным, целеустремленным и блестящим. Такого человека она могла бы любить всем сердцем. – Не в силах больше сдержать слез, женщина прикрыла лицо руками и безмолвно заплакала.
Уилберфорс шагнул к свидетельской трибуне и протянул вверх руку с платком. Рыдающая женщина на ощупь нашла предложенный кусочек ткани.
Теперь Ловат-Смит потерял дар речи: он не мог сказать ничего, что не было бы совершенно тривиальным и абсолютно неуместным. Обвинитель кивнул с легкой неловкостью, зная, что свидетельница не глядит на него, и возвратился на свое место, взмахом руки предложив Рэтбоуну сменить его.
Защитник направился на середину зала, зная, что все смотрят на него. Этот короткий миг принесет ему либо поражение, либо победу.
Кроме негромких рыданий миссис Бэрримор, не было слышно ни звука.
Оливер ждал. Не желая рисковать, он не стал прерывать всхлипываний: такой поступок могли бы принять не только за проявление антипатии, но и за неподобающую поспешность.
Адвокат хотел поглядеть на присяжных, а потом на сэра Герберта, но это могло выдать его нерешительность, и тогда Ловат-Смит догадается обо всем, учует его состояние, как чует дичь по запаху охотничий пес; их соперничество было давним, они прекрасно изучили друг друга, и каждый понимал смысл интонаций и жестов своего оппонента.
Наконец Энн Бэрримор очень деликатно прочистила нос жестом, одновременно сдержанным, благородным и на удивление эффективным. Потом она подняла свои покрасневшие глаза, и ее лицо стало совершенно спокойным.
– Простите меня. Увы, я оказалась не такой мужественной, какой себя представляла. – Взгляд ее на миг обратился в сторону сэра Герберта. Она смотрела на него все с той же с непоколебимой ненавистью, достойной любого сильного мужчины, хотя только что объявила себя бессильной.
– Вам нет нужды извиняться, сударыня, – мягко заверил ее Рэтбоун, четкий голос которого доносил его слова до свидетельницы от отведенных публике скамеек, возле которых он стоял. – Я не сомневаюсь, что каждый здесь понимает ваше горе и сочувствует вам. – Он ничем не мог смягчить ее ненависть. Лучше не замечать ее и надеяться, что суд тоже этого не заметит.
– Благодарю вас. – Энн слегка всхлипнула.
– Миссис Бэрримор, – начал адвокат с тенью улыбки. – У меня к вам очень мало вопросов, и я постараюсь задать их побыстрее. Как уже указал мистер Ловат-Смит, вы, естественно, знали свою дочь, как может знать человека только его мать. Вы были знакомы с ее любовью к медицине, к заботе о больных и раненых, – опустив руки в карманы, он поглядел на нее. – Можете ли вы допустить, что она самостоятельно выполняла какие-то операции?
Энн Бэрримор нахмурилась, продумывая этот сложный вопрос:
– Нет, боюсь, что не могу. Но подобные подробности мало интересовали меня.
– Вам не кажется, что она, возможно, излишне преувеличивала свои способности, чтобы, скажем так, стать ближе к своему идеалу? Или сделаться более полезной сэру Герберту Стэнхоупу?
Лицо женщины просветлело.
– Да-да, подобное объяснение вполне возможно… Это поступок, достаточно естественный для женщины. Любовь иногда бывает трудно понять.
– Конечно же, – согласился Оливер, тем не менее сомневаясь в том, что подобные чувства могут послужить единственной причиной для действий, даже если речь идет о молодой женщине. Слова эти он произносил против своей воли. Но заниматься собой и собственными сомнениями было сейчас не время. Главным была судьба сэра Герберта – следовало доказать суду, что он стал такой же жертвой, как и Пруденс Бэрримор, и лишь ее страсть к нему могла оказаться фатальной. – И вы действительно готовы поверить, что ваша дочь могла связать все свои мечты и надежды с сэром Гербертом?
