– Как семья относится к вашему долгому отсутствию? – поинтересовалась я, когда мы с Ноа оба почти расправились с принесенными блюдами.
– Моя семья? – удивился он. – Я уже давно вырос.
Значит, не женат и имеет в виду родителей, сообразила я.
– Я знаю, что они не одобряют мой выбор, но они никогда не соглашались ни с одним моим решением, так что это нормально, – продолжал между тем Ноа.
– А почему они ничего не одобряют?
– Ну, сами посудите, – сказал он, откладывая вилку и откидываясь на спинку плетеного стула. – Мать мечтала сделать из меня великого пианиста, и я пятнадцать лет барабанил на рояле. Отец, наоборот, хотел, чтобы я стал экономистом или, на худой конец, юристом.
– Вам ни один из этих сценариев не был по душе?
– Почему же, музыка меня вполне устраивала, но… Нужно быть таким, как Кемпф, Фишер или Бакхауз![Вильгельм Кемпф (1895–1991) – немецкий пианист, композитор, органист. Эдвин Фишер (1886–1960) – немецкий пианист, педагог, дирижер, композитор. Занимался преподавательской деятельностью в Берлине, затем в Швейцарии, где и прожил последние годы жизни. Вильгельм Бакхауз (1884–1969) – немецкий пианист. С 1931 года жил в Швейцарии.] Гения из меня не вышло, и я отступил. Мать была в трауре!
Ноа тихо рассмеялся.
– Они с отцом так ругались из-за того, какой должна быть моя дальнейшая судьба, что я решил примирить их и поступил в Цюрихский университет на медицинский факультет.
– Это же отличная специальность!
– О, вы не знаете моих родителей: у них по каждому поводу существует собственное мнение, а любое другое априори является неверным! Зато теперь они успокоились, вычеркнув меня из семейного древа и переключившись на сестру.
– Бедняжка! – вырвалось у меня.
– Ничего, Лизбет сильная и моим предкам не по зубам!
– А как вы все-таки попали сюда?
– Дело в том, что я проходил постдипломную исследовательскую практику в Имперском колледже в Лондоне. Там у меня остались друзья, и один из них, как я уже говорил, оказался также приятелем Трейс. Если бы не она, у меня бы и мысли такой не возникло! Иногда я ненавижу ее за это.
Я посмотрела на Ноа, пытаясь понять, насколько он серьезен. Он не улыбался.
– Ну, а вы как – собираетесь освоить новое поле деятельности? – спросил Ноа, вновь переводя разговор на меня.
– В смысле?
– В смысле аюрведы.
– Да я совершенно в этом не разбираюсь! – развела я руками. – Я и слово-то это слышала всего пару раз до того, как узнала о смерти отца.
– Знаете, что написано на табличке у двери здания клиники, которую строил Пратап Варма? «Врачеватель, знакомый с целебными свойствами кореньев и трав, – человек; знакомый со свойствами ножа и огня – демон; знающий силу молитв – пророк; знакомый же со свойствами ртути – бог!»
– Красиво.
– Немного самоуверенно, не находите?
– Вам не нравился мой отец, да?
– Люди вроде Пратапа Варма считают общение с теми, кто расположен внизу пищевой цепочки, ниже своего достоинства. Индия – прекрасная страна, но классовое неравенство – это то, на чем она держится. Есть привилегированное сословие и парии, и ни один представитель того или другого класса не переступит разделяющий их барьер. В моей стране, или в вашей, при желании, упорстве и определенных способностях ты можешь стать кем угодно – хотя бы чисто теоретически. Здесь, если уж тебя угораздило родиться на левом берегу Джамны, то тут ты и помрешь, и дай бог, чтоб не от голода!
– Значит, вы ни разу не говорили с моим отцом? – уточнила я. – Не пытались убедить его помочь жителям?
– Зачем? Я знал его со слов Санджу. К счастью, ваш брат ни в чем не походит на отца. У вас, кажется, тоже больше общего с Санджаем, нежели с господином Варма? Вот, к примеру, я очень сомневался в том, что вы придете, а вы пришли, осмотрели больницу, согласились помочь…
– Боюсь, Ноа, вы считаете меня лучше, чем я есть на самом деле. Честно говоря, я преследовала и корыстные цели тоже.
– Корыстные?
– Я хотела воспользоваться вами как источником информации.
– Информации – о чем?
– Об убийстве моего отца.
– Разве полиция этим не занимается?
– Живя здесь, вам ли не знать, как полиция ведет дела в этой стране? – парировала я.
– Вы что, решили сами заняться расследованием? Тогда я ни за что не стану вам помогать!
– Но почему?!
– Да потому, Инди, что это может оказаться чертовски опасно! – воскликнул он. – Ваш отец схлопотал пулю, потому что ввязался в это строительство, и, как вы думаете, что остановит того, кто его убил, если вы начнете копать?
Мне понравилось, что Ноа назвал меня уменьшительным именем – пока еще никто так меня не называл. Мне также пришелся по душе тот факт, что он беспокоится обо мне (или о моих инвестициях в больницу?). Но вот что мне не понравилось, так это его отказ помогать.
– Вы должны понимать, – жестко произнесла я, – что мое решение не изменится только оттого, что вы его не одобряете. Если откажетесь вы, мне придется задействовать другие каналы.
– А они у вас весьма многочисленные, насколько я понимаю? – поднял брови Ноа. Насмешка, прозвучавшая в его голосе, заставила меня покраснеть – во всяком случае, я почувствовала, как кровь хлынула мне в лицо.
– Может, и не столь многочисленные, как ваши, – едко ответила я, – и, вероятно, без вашего участия мне придется потратить гораздо больше времени на поиск ответов, но вы плохо меня знаете, если думаете, что меня легко переубедить!
– Боюсь, я уже достаточно вас узнал, – вздохнул Ноа с безнадежным видом. – Ладно, помогу, иначе ваша смерть будет на моей совести, а мне этого совершенно не хочется!
– Какая счастливая новость! – буркнула я сердито.
– Инди, сначала я не верил, что в ваших жилах течет индийская кровь, но вы так быстро выходите из себя, что теперь все сомнения рассеялись: вы не только дочь своего отца, но и истинная дочь этой страны с горячим нравом – я бы даже сказал, с норовом!
На это я не сочла нужным отвечать, и Ноа продолжил:
– Я готов оказать содействие в том, что касается жителей района Таджа: со мной они будут более откровенны, чем с вами. Но вы должны понимать, что я знаю об убийстве вашего отца не больше, чем вы или полицейские, которые ни шатко ни валко расследуют это дело, поэтому…
– Кое-что мне уже известно, – перебила я. – Меня интересует один человек, Амар Агарвал.
– Кто назвал вам это имя?
Ноа выглядел озадаченным.
– Неважно. Как я вижу, вам оно тоже знакомо?
– Еще бы! Это была такая трагедия…
– Расскажите! – потребовала я.
– Может, пройдемся? – предложил Ноа. – Еда была тяжелой.
Я готова была согласиться на что угодно, сгорая от нетерпения выяснить что-то еще: до сих пор информация собиралась по таким мелким крупицам, что, если и дальше так пойдет, я не закончу свое расследование до самой пенсии! А Ноа, ко всему прочему, еще и чертовски нетороплив. Интересно, все швейцарцы таковы или он – исключение? На самом деле прогулки по улицам в Индии – большое испытание: к тебе тут же подлетают оборванные дети, просящие милостыню, или бедно одетые мужчины, сгорающие от желания что-нибудь для тебя сделать. К примеру, если у тебя в руках пакет с покупками, они хватаются за него с предложением донести до дому или подвезти тебя на рикше, велорикше, собственной спине и так далее. Все это можно понять: в Индии катастрофически высок уровень безработицы. Люди в офисах вынуждены работать в три смены, а зарплату делить поровну между тремя сотрудниками, дабы каждому доставалась хотя бы малая толика. При том что окраины и деревни планомерно разоряются и народ перетекает в крупные города, каждый вынужден сам искать себе работу, и никакой труд, кажущийся бесполезным в любой из европейских стран, не является в Индии зазорным. Поэтому на улице тебя прямо-таки атакуют те, кто пытается почистить обувь, вымыть стекла в машине, открыть дверь в магазин и так далее. Лично для меня это огромный внешний прессинг, и, думаю, я никогда не смогу к этому привыкнуть, поэтому самое безопасное в большом городе – передвигаться в автомобиле: в любом случае можно закрыть двери, поднять тонированные стекла и игнорировать все, что происходит снаружи. Допускаю, это звучит жестоко и бесчеловечно, но ведь я не член индийского правительства, и я вряд ли могу что-то сделать для облегчения существования всего индийского народа! Странное дело, когда я была в компании Ноа, к нам никто не подходил. Потом мне пришло в голову, что врача, вероятно, здесь многие знают, поэтому его и не донимают.
