– Кто такой Базиль, черт побери?!
– Ваш коллега, который вербовал меня!
– О Боже, это было так давно…
– Он даже знает, что мы с Базилем любили забегать в венский ресторан, где играл старый скрипач… он описал этого старика, будто вместе с нами слушал его игру! Он знает, что Базиль курил только сигары “Вильгельм второй”! Он рассказал такие детали… даже о вербовке Жаклин! Он знает обо мне все!
Физиономия гордости службы покраснела от возбуждения, и на скулах выступили капельки пота.
– И все это происходило в кромешной тьме? – Я на миг представил себе голого Генри, дрожащего под одеялом, и сурового незнакомца, явившегося по его душу, как Командор за дон Гуаном, и мне вдруг стало до неприличия весело.
– Я хотел увидеть его… изловчился, зажег ночник… брюнет в маске, больше я ничего не разглядел… может быть, шатен… на нем был плащ… по-моему, типа “кристианет”. Маска! Вы поняли? Он не хотел, чтобы я его видел… Он заорал…
– Он не упоминал моего имени? Намекал, что знает обо мне?
– Нет, нет, Алекс, ни слова о вас!
– И какое же конкретно сотрудничество он вам предлагал?
– Он не открыл карты… он обещал поговорить со мной подробнее через две недели… он дал мне время на размышление… оставил конверт с адресом… вот он!
И всклокоченный Генри (насколько может быть всклокоченным существо с сократовым лбом, а точнее, с огромной лысиной) протянул мне конверт, на котором было напечатано на машинке: “Рамон Гонзалес, Либерти-стрит, 44, Каир, 11055”. В конверте лежала тоненькая реклама процветающего концерна “Юникорн”.
– Что же это за человек, Алекс? Откуда ему все известно? Значит, у вас сидит предатель, знающий мое дело? Вы понимаете, что произошло?
– Не волнуйтесь, Генри, ради Бога, не волнуйтесь… это какое-то недоразумение… – попер я глупость (ничего себе недоразуменьице!), напрягая все свои шарики.
– Недоразумение?! – вскричал он так громко, что бармен повернул голову в нашу сторону.
– Я все выясню… немедленно свяжусь с Центром… все будет о’кей! – Я нес всю эту муру, лишь бы его успокоить, даже ободряюще похлопал его по руке и заглянул ласково в глаза. Мои мозги между тем крутились, как рулетка, прикидывая все имиджи и ипостаси героя ночной драмы.
Первая банальнейшая догадка сразу ударила наповал: провокация!
Американцы решили проверить и “Эрика”, и меня и устроили эдакое фантасмагорическое представление в надежде, что “Эрик” расколется, покается, вывалит все и обо мне, и о Жаклин – короче, типичная проверка, по глупости и топорности вполне отвечающая стилю работы великого Гудвина. Другая версия тоже не радовала: перепуганная Жаклин настучала на “Эрика” офицеру безопасности своего посольства, и бельгийцы (возможно, с помощью союзников по НАТО) взяли беднягу в оборот. Но откуда они добыли такие детали?
Вдруг Генри потянул носом, снова заклокотал горлом, и мешки под его глазами раздулись в бурдюки.
– Он убил Енисея… вколол ему яд! А мне сказал, что это снотворное, не хотел волновать… – Мешки начали опорожняться, и крупные алмазоподобные слезы важно поплыли вниз, затекая к ноздрям. – Он убил пса! Он убил моего любимого пса, Алекс! Вы не представляете, как я его любил!
– Давайте договоримся так: мы консервируем наши отношения. Работу с Жаклин вы прекращаете и ждете от меня сигнала вызова. Я немедленно свяжусь с Центром! Никакой инициативы! Лежите тихо, как труп!
Он вяло кивал головой, купаясь в своих водопадах, бармен уже не отрывал от него глаз, я допил свой стаканчик и выполз из этого тошнотворного реквиема на воздух.
Рано утром я позвонил Хилсмену.
– Некоторые новости, Рэй! Не хотел беспокоить вас ночью. Встретимся в “Гровноре”?
– Надеюсь, что ничего серьезного? – Голос его звучал обеспокоенно.
– Что может быть серьезнее смерти?
– Кто-нибудь погиб? – Его губило полное отсутствие юмора.
– Не нервничайте, главное, что мы с вами живы! Так в “Гровноре”?
– Вы хорошо знаете Уайтчейпл?
– Мерзкий район. Неужели мне придется тащиться в такую даль? – Район находился восточное Сити и в свое время вдохновлял писателей на романы о несчастных бедняках, живущих в лачугах и развалинах.
– Извините, но я целый день буду в тех краях… подъезжайте к уайтчейпелской ратуше!
Ровно в пять я вырулил прямо на стоянку муниципалитета.
Глава четвертая о превратностях любви на дачах за зеленым забором, о Папе – Мохнатой Руке, о Витеньке – Совести Эпохи, о пустых бутылках и прочих нехороших вещах, которые оттеняют несравненные достоинства героя, идущего на боевое задание у берегов Женевского озера
Самое главное, что именно я нашел ему Клаву – Большую Землю – Ястребиное Око, тогда пухлявую юную блондинку, выпускницу престижного вуза, успевшую пройти через неудачный брак и теперь озабоченную поиском прочной и надежной пристани, нашел ему подругу на всю жизнь с помощью Риммы, сидевшей с Большой Землей [28] за одной школьной партой, где они честно шептались, списывали друг у друга и донесли святой огонь дружбы до более зрелого возраста, несмотря на разницу общественных положений, игравших мощную роль в запутанных лабиринтах мекленбургских структур.
Клавин Папа, точнее ПАПА, – как ни тужься, не выразить на бумаге его весомость в тогдашней истории, когда его имя произносилось с почтительно-сладким выражением лица, дабы никто, не дай Бог, не мог прочитать на нем недостаток пиетета, – входил в свое время в число рыцарей круглого стола под председательством Усов и многому научился, вдыхая дымы его легендарной трубки и выдерживая пристальный взгляд желтоватых глаз.
Но ПАПА – это История, оставим его в покое, а кто объяснит, каким образом залетел на вершины простак в шевиотовом костюме с надставными плечами, выполнявший в нашем отделе вполне презренные рядовые функции? Во всем виноват его дружок Алик, вечно сеявший разумное, доброе, вечное и не ожидающий за свои подвиги никакой благодарности.
Николай Иванович готовил себя к браку серьезно, как учили Кадры, на всю жизнь и до гробовой доски, давно мечтал он об избраннице сердца, которая все выдержит и выдюжит, не предаст и не продаст, и в роковой час, когда начнут холодеть конечности, блаженно поцелует в желтый лоб и закроет остекленевшие очи.
И поскольку Челюсть сначала шутя, а потом уже настойчиво канючил и жаловался на свою неприкаянность и просил по-дружески с кем-нибудь познакомить (дружили мы после работы и в рамках – не в монастырских традициях открывать души, – чаще всего прогуливаясь по книжным лавкам, что на Мосту Кузнецов, с заскоком в буфетик старомодного отеля, где торговали в розлив армянским портом), а Римма постоянно жужжала о некрасивой, но обаятельной подруге, дочке ТАКОГО ПАПЫ, жаждущей устроить свою жизнь, я порешил помочь обеим сторонам и бескорыстно протянул руку Челюсти.
Вот как случилось, что его стопа прикоснулась к заповедной земле за зеленым забором, где ПАПА бывал лишь проездом из государственной дачной резиденции, и оказалась на большом пиру по случаю Нового года.
Праздничными делами заправляла хлопотливая Старушка – Няня-Мне-Так-Душно, которую Большая Земля обожала с детства и часто просила открыть окно и поговорить о старине. Няня сидела на кухне и ощипывала кур, бросая пух и перья в медный таз.
По просторам дачи, ядовито посматривая на полные собрания сочинений и на бумажные репродукции в золоченых рамках (не исключено, что раньше в них находились писанные маслом портреты царственных особ, вырванные и навсегда пригвожденные к позорному столбу), бродил друг детства, юный медик Тер-терян, слывший человеком излишне просвещенным, а потому опасным.
– Что нужно бедному армянину? – спрашивал он, загадочно улыбаясь. – Сто грамм водки и триста минут сна! – Но водку не пил и в постель не ложился, а циркулировал вокруг огромного круглого стола, одного из берлинских трофеев ПАПЫ, и прицеливался к закускам, которые на подносе вносила Няня-Мне-Так-Душно.
