предназначена".
Фраза показалась ему неуклюжей, но он оставил ее, а под ней с размаху подписался. Он уничтожил все остальные черновики и отправился спать.
Утром он прочитал письмо, вздохнул, покачал головой и сжег его в камине. Слова, подумал он, поднимутся в дымоход и в небо и в виде чистой энергии попадут к адресату.
* * *
Ее следующий турнир проходил в городе, расположенном менее чем в ста милях от его резиденции.
Он подумал, не подойти ли ему, но решил отказаться от этой идеи, потому что не хотел разочаровываться. У него возникло к ней чувство, он вложил в нее эмоции, а она того не стоила. Лучше остаться дома и смириться с потерями.
Лучше избегать ее и на телевидении. Он не будет следить за репортажами, пока она выбывает из игры. А это, учитывая значительное ухудшение ее игры, вероятно, произойдет в первом или втором сете. Тогда, когда она выбыла бы из игры, он мог бы спокойно наблюдать за любимым видом спорта, не отвлекаясь на глупых женщин и бездарных теннисисток.
Но, как ни странно, в первых сетах она показывала высший класс. Каждое утро он читал спортивные страницы и отмечал результаты ее матчей. Один из репортеров отметил, что в ней вновь появилась решимость и внутренние резервы, которые она, казалось, взяла из ниоткуда.
В ее глазах есть блеск, добавил он, который намекает на отношения вне корта.
Он не был удивлен.
Она победила в четвертьфинале и снова победила в полуфинале. Он не смотрел, хотя тяга к телевизору была почти непреодолимой.
Если она выйдет в финал, пообещал он себе, то только тогда он будет смотреть.
Она попала туда, и ей не пришлось сражаться ни с одной из грозных сестер: одна пропустила турнир из-за больного пяточного сухожилия, а другая проиграла в полуфинале Ане Дравич, хорватской лесбиянке, которой он видел, как Миранда проиграла в четвертьфинальном матче, когда она еще была его Мирандой, чистой и невинной, светящейся надеждами. Теперь Миранде предстояло снова сыграть с Дравич в рамках турнира, и сможет ли она победить? Сможет ли она преодолеть саму себя?
Она проиграла первый сет со счетом 4:6, а второй выиграла в жесточайшем тай-брейке. В третьем и заключительном сете она взяла подачу соперницы в первом гейме, выиграла его, а затем взяла подачу Дравич и повела со счетом 2:0.
А потом ее игра развалилась.
Она дважды ошибалась, совершала не вынужденные ошибки. Больше она не выиграла ни одного гейма, и когда она рысью подошла к сетке, чтобы поздравить громадную хорватку, телекомментаторы были в растерянности, пытаясь объяснить, что случилось с ее игрой.
Но он знал. Он смотрел на ее руку, когда она сжимала большую руку Дравич, и ловил выражение ее лица. А когда она повернулась и посмотрела в камеру, прямо на него, он понял, что она тоже знает.
* * *
Ее следующий турнир проходил в Калифорнии. Ему потребовалось четыре дня, чтобы доехать туда.
Он сходил на один матч раннего раунда и наблюдал за ее уверенной победой. Ее теннис был целеустремленным, эффективным, но сейчас он оставлял его холодным. В нем не было души и сердца. Он изменился, как изменилась и она.
В какой-то момент она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Ее мысли прозвучали так ясно, словно она произнесла их вслух, словно прокричала ему на ухо. Вот! Что ты собираешься с этим делать?
Он больше не ходил ни на какие матчи, ни на ее, ни на чьи-либо еще. Он остался в своем дешевом мотеле, курил сигареты и смотрел телевизор.
Когда он курил, то снимал белую хлопчатобумажную перчатку с руки, в которой держал сигарету. В остальное время он не снимал перчатки, когда оставался один в своей комнате.
Периодически он опорожнял пепельницу в унитаз и смывал окурки.
Он был готов. Он знал, где она остановилась, дважды ездил туда и заранее разведал место. У него был пистолет, если понадобится. Его невозможно было отследить, он купил его за наличные на оружейной выставке у человека с бородой, пивным животом и много чего говорящего на тему государственного регулирования и возрождения величия нации. У него был нож, который также невозможно отследить. Самый обычный, что продается в любом супермаркете. У него были руки, и он сгибал их, представляя, как они обхватывают ее хрупкое горло.
И ничто не связывало его с ней. Он никогда не отправлял ей писем, никогда не встречался с ней лицом к лицу, никогда не давал другому человеку ни малейшего намека на то, что они могут быть знакомы или он следит за ее карьерой. Он всегда ездил на турниры, в которых она участвовала, всегда платил наличными в мотелях, где останавливался, всегда регистрировался под другим вымышленным именем. Он никогда не звонил по телефону из своего номера, не оставлял отпечатков пальцев, даже окурков, содержащих ДНК.
Он выследит ее, доберется до нее, когда она будет одна, и сделает то, для чего пришел, то, что должен был сделать, уже давно. И мир никогда не узнает, почему она умерла и кто ее убил.
Он был уверен в этом. А почему бы и нет? В конце концов, они же не узнали об остальных.
