Появился официант, толстый грек, так и пышущий теплотой и радушием. Грейс в дополнение к сэндвичу заказала еще и чай, который тотчас принесли – с пакетиком в бумажном конвертике на краю блюдца.
Даже за эти несколько минут Грейс успела решить, что доктор Шарп, скорее всего, немного «тормозной». Блестящий врач, вне всякого сомнения, однако с ярко выраженной нехваткой социальных навыков, в частности, общения. Он смотрел ей в глаза только в случае крайней необходимости, да и тогда лишь затем, чтобы подчеркнуть свою позицию, а не для того, чтобы лучше вникнуть в сказанное ею. Хотя Грейс говорила мало – нужды не было. Джонатан всегда подчеркивал, что Шарп без ума от своих размышлений и голоса, которым излагает их окружающим. Без намека на деликатность Шарп принялся обсуждать то, что уже давно считал «проблемой» Джонатана Сакса. Слушая его – очень внимательно, – Грейс изо всех сил сдерживалась, чтобы не броситься на защиту Джонатана.
«Этот Джонатан недостоин твоей защиты», – без конца твердила она себе. Но легче от этого не становилось.
– Мне не хотелось брать его на работу. Сами можете представить, какого уровня врачей мы берем в нашу больницу.
– Конечно, – согласилась Грейс.
– Это старший ординатор захотел принять Джонатана. Тот прямо-таки околдовал его.
Грейс нахмурилась.
– Так, так, – наконец проговорила она.
– Я потом это понял. Понял и почувствовал. Когда встречаешь Сакса, то думаешь: «Ух ты! Вот личность так личность». И вот что я вам еще скажу. Любой врач отдает должное эффекту плацебо. Плацебо может иметь массу форм. Личность тоже может быть плацебо. Я проходил обучение и практику у одного хирурга – дело было в Остине, где я тогда работал в ординатуре. Он специализировался на очень сложной и трудной операции, на удалении опухоли, образовывающейся на аорте. Знаете, что такое аорта?
Тут он посмотрел на нее, практически в первый раз за встречу. Видимо, этот вопрос Шарп счел весьма важным.
– Да, конечно.
– Вот и хорошо. Поэтому люди со всех уголков света съезжались в Остин, штат Техас, чтобы именно этот хирург их прооперировал, и правильно делали, потому что он – один из лучших в мире специалистов по подобным операциям. И вот что я хочу сказать. У этого хирурга не хватало двух пальцев на левой руке. Их ему раздробило еще в детстве, когда он лазил по горам.
– Да, да, – откликнулась Грейс, пытаясь понять, как эта история связана с темой их разговора. А еще гадала, как вернуть беседу в нужное русло. Ей вообще не было особого дела до хирурга из Остина, штат Техас.
– Так вот. Как вы думаете, сколько человек, увидев руку этого хирурга, думали: «Знаете что, пусть лучше меня оперирует хирург, у которого все пальцы на месте», – а потом уезжали искать другого специалиста?
Грейс поймала себя на мысли, что ее действительно интересовал ответ.
– Не знаю. Ни одного? – вздохнула она.
– Ни одного. Ни пациента, ни члена семьи. Вот такой он был личностью. Личностью, которая сама по себе являлась лекарством. Плацебо. Понимаете, о чем я? У меня такого никогда не было.
«Интересно, почему», – раздраженно подумала Грейс.
– Но одной харизмы врачу недостаточно. Мое поколение ценило во врачах только профессиональные навыки. Вашему мужу повезло оказаться у нас в очень подходящее время. Пациенты долгие годы пытались до нас достучаться, и наконец-то мы к ним прислушались. То есть, – рассмеялся он, главным образом себе, – пытаемся прислушаться. Новый подход состоит в том, чтобы не только лечить, но и утешать пациента.
«А вы пытаетесь?» – терялась в догадках Грейс. Но он уже больше не смотрел на нее, так что она не стала озвучивать вопрос.
– В восьмидесятых и в начале девяностых мы все пытались разобраться, что именно делает врача хорошим, а больницу – замечательной. Знаете, пациент или член его семьи не должен гоняться по коридору за врачом и выспрашивать, что врач имел в виду и к чему теперь готовиться. А в педиатрии это особенно заметно. Врач должен думать не только о болезни, но и о том, как отреагирует на его слова, на его жесты и мимику ребенок. Родители годами втолковывали это нам, и мы пытались переосмыслить создавшееся положение. И тут появляется Джонатан Сакс из Гарварда.
Во время этой тирады Шарп смотрел, конечно же, не на нее, а куда-то через зал на официанта, приближавшегося с двумя одинаковыми большими блюдами. Не сводил с официанта глаз и откинулся на спинку кресла, когда тарелка оказалась на столе. Грейс сказала «спасибо».
– Так что я поддался на уговоры старшего ординатора. И вот ведь сюрприз – Сакс пользовался огромной популярностью среди пациентов. Они его просто обожают. Мы получаем теплые и нежные письма. «Только доктор Сакс нашел время наладить контакт с нашим ребенком, остальные за четыре месяца даже имени его не запомнили». Один родитель рассказал, как Сакс купил его сыну на день рождения плюшевого зверька. Ну ладно. Согласен – ошибался. Не могу я быть авторитетом в каждой мелочи. Пусть так, хороший врач – не просто компетентный специалист, – сказал Шарп.
Он не спеша смаковал маринованный огурец, откусывая маленькие кусочки.
– Когда у тебя болеет ребенок, очень отрадно и утешительно знать, что врач относится к нему со всем вниманием. Я знавал нескольких блестящих диагностов, великолепных профессионалов, которые не могли наладить отношений ни с родителями, ни тем более с детьми.
Шарп как будто задумался, а Грейс поразилась, как он может рассуждать о таких недостатках в других, в себе их совершенно не замечая. Судя по всему, у психики такая форма защиты.
– Родители встают перед выбором: врач, который на них даже не глянет, и врач, который сядет рядом и скажет: «Мистер и миссис Джонс, я сделаю все возможное, чтобы жизнь вашего ребенка стала лучше». Как вы думаете, кого из двух они выберут? У вас же есть дети, верно?
Он снова посмотрел на Грейс. Но в этот раз ей захотелось отвести взгляд.
– Да. У нас есть сын Генри.
– Отлично, – продолжил он. – Итак, предположим, Генри попал в больницу. У него… ну, положим, опухоль. Опухоль мозга.
Грейс, вмиг ослабев, лишь пристально посмотрела на Шарпа.
– Какого врача вы предпочтете? Который устанавливает контакт, верно?
Грейс ответила бы: «Того, кто его вылечит, и плевать на контакт». Но ее всю трясло от одного лишь предположения, что у Генри могла бы быть опухоль мозга. Она была в ярости на Шарпа – и вправду Третьесортного, – который намеренно и умышленно заставил ее так страдать.
– Ну… – протянула Грейс, выигрывая время.
– На самом деле каждый член команды врачей обладает каким-то своим талантом, и все они вкупе работают на благо пациента. Итак, у нас есть Сакс, Стю Розенфельд и Росс Уэйкастер. Последний поступил к нам в том же году, что и Сакс. Впрочем, как и Стю. Он был супервизором Джонатана.
– Я помню, – ответила Грейс, пробуя свой сэндвич. Слишком много майонеза, но она того и ожидала. – Так вы хотите сказать, что у Джонатана был своего рода… недостаток. Вроде двух недостающих пальцев. Но он так умел очаровать людей, что они этого не замечали?
– У него был большой недостаток, – оскорбленно ответил Шарп. – Ни в какое сравнение не идет с отсутствием пары пальцев. Но это вы и сами знаете. Это же ваша специализация, так?
«Нет», – подумала Грейс. Но все равно кивнула.
– И при каких обстоятельствах вы выявили этот недостаток?
– Ну-у… – Шарп пожал плечами, как будто вопрос не имел отношения к делу. – К концу второго или третьего года до меня дошли кое-какие разговоры. Не от пациентов и не от родителей. Те были от него без ума, как я уже говорил. Его недолюбливали медсестры. Поступали кое-какие жалобы, но ничего такого, что потребовало бы каких-то действий. Даже в личное дело не занесешь. Я только для самого себя записал все в электронном письме и понадеялся, что никогда к нему больше не вернусь.
– В чем… – резким тоном начала Грейс, но осеклась и чуть мягче продолжила: – В чем состояла суть жалобы?
