меня в земь-то? Бра-а-а-а-а-атец, а ну постой! Ну куды ж вы? Я за вами соскучился, грустно едному былэ под земью-то!
Подмога пришла откуда не ждали; Серпин истерично тер путы о столб. Кустарная пенька поддавалась хорошо, но кожу жгло, она слезала с запястий. Через какие-то мгновения под руками стало горячо и мокро от крови, но Серпин продолжал тереть чертову веревку. Еще минутка, и пенька не выдержала. Серпин стряхнул с запястий кровь и собрал остаток сил, чтобы подтянуть ноги ближе. Справившись, наконец, и с этой задачей, Серпин развязал веревку на лодыжках, держась за столб, аккуратно поднялся на ноги и захромал прочь из села.
Путь он держал к пригорку, к единственной дороге, что соединяла гиблый поселок с цивилизацией.
За его спиной кричали селяне, плакали дети, громко выл упырь, наслаждаясь свежей кровью.
Серпин забыл о времени, старался забыть и о боли. Уже близился пригорок, уже виднелась дорога в свете полной луны.
Море вдруг застонало низко и протяжно. Хромая вверх по склону, Серпин остановился на мгновение и оглянулся. Из воды показалась сперва исполинская голова – пучеглазая и большеротая, совсем как на жертвенном столбе. В этом чудище он узнал Переплута. Морской бог неотрывно смотрел на Серпина немигающим взглядом, и глаза его светились желтым – будто на горизонте зажглись еще две луны. Переплут поднялся из воды по пояс, огромный, как крепость. Следом над ровной гладью моря показались и другие твари. Все та же кривая стать – пародия на человеческую, все те же пучеглазые рыбьи рожи. Были они на порядок меньше Переплута, но все равно огромные. Рыбники.
Серпин припустил вверх по склону со всей возможной прытью. Одолев вершину, он упер руки в колени и согнулся, сблевав в пожухлую прошлогоднюю траву. Затем вытер рот рукавом плаща, выпрямился, чтобы отдышаться.
Вокруг стало заметно светлее, будто бы сзади зажгли прожектор. Серпин обернулся и увидел, что Переплут вышел из воды на берег. Древний бог смотрел на человеческую жертву, которая должна была достаться ему!
В голове искрами зажглись чужие мысли на незнакомом языке. Чужая воля зашептала в голове без слов: кровь пролил – разум потерял. Серпин упал на спину, угодив в собственную рвоту. Крепко обхватив руками голову, он катался по земле, будто бы в голове его и вправду горел огонь.
– Кланяюсь! – кричал он в темные небеса. – Богом признаю-ю-ю!
Тимоскайнен глянул через плечо: тюки с новыми букварями и тетрадями плотно связаны. На сиденьях удобно расположились два красноармейца с винтовками.
– А я ей и говорю: Маня, твоими щами можно мышей в погребке травить! – сказал один из солдат и заразительно рассмеялся. Второй солдат подхватил его смех, и Тимоскайнен против воли сам улыбнулся, хоть и настроение было поганое. Думы были об Иване Иваныче: как он там без него?
И будто угадывая мысли водителя, на дороге появился Серпин. Чудовищно грязный, в обмоченных штанах, он опирался на какую-то гнилую корягу как на костыль. Он громко засмеялся, указав левой рукой на автобус.
Тимоскайнен дал по тормозам, и автобус повело влево. Солдаты чертыхнулись, крепко вцепившись в спинки сидений.
– Ты чего делаешь, дурень?
– Там Иван Иваныч, глядите…
Солдаты выглянули в окно и стали ругаться матом. Тимоскайнен отворил дверь и выпустил их на улицу. Дюжие и крепкие, красноармейцы как пушинку занесли Серпина в салон и уложили на пол. Калека дрожал как осиновый лист, и один из солдат снял с себя шинель, чтобы его укрыть.
– Он же обоссанный! – раздосадованно сказал второй солдат.
– Ничего, – ответил ему сослуживец. – Постираем потом. Херово ему, помочь надо по медицинской части…
Серпин улыбался, в глазах его плясало безумие.
– Толя! Бог есть, Толя, я его видел…
Тимоскайнен привычно крутанул кончик уса и посмотрел на учителя с искренней жалостью.
– Что будем делать, Анатолий Онниевич? Он же совсем плохой…
– Поехали обратно, в госпиталь определим. Нового учителя, наверное, ждать придется…
Застрекотал привычной очередью двигатель, зашуршали покрышки по каменистой грязи. Солдаты вернулись к своей нехитрой забаве – травить байки.
Из-за серых тяжелых туч показалось солнце. Тимоскайнен небрежно смахнул с шеи народившуюся розовую перхоть, замотал шею платком и поднял воротник кожанки выше. Дорога предстояла долгая.
Вадим Громов. Боги Падших
– Простите…
Музыка в наушнике исковеркала окончание фразы до неузнаваемости. Роман выдернул «горошину» из уха и начал поворачиваться, невольно сморщившись и проталкивая воздух в легкие крохотными вдохами. Зараза, как же помойкой смердит…
И тут же отступил на пару шагов, кривясь безо всякого стеснения. Вспомнишь говно – вот оно. И не вспомнишь – тоже вот оно.
Перед ним стоял бомж – рослый, худой и сильно ссутулившийся. Воспаленная с дерматитными пятнами кожа, растрепанные сальные волосы, всклокоченная борода. Слезящиеся глаза, рваный шрам на лбу. Изломанный, смотрящий влево нос. Давно не знавшая стирки одежда, облезлые и сильно стоптанные полуботинки.
Роман раздраженно поджал губы и скосил глаза на салон красоты «Королева», в котором задерживалась жена.
«Юлька, в край ты со своей красотой утомила. Дрыхнешь там, что ли? Давно бы ушли».
Роман бросил с напором и громко, надеясь, что тон даст понять – ловить здесь можно лишь одни неприятности:
– Что надо?
Бомж качнул головой, словно досадуя, что Роман не расслышал с первого раза. И повторил глуховато, шепелявя, но как можно четче выговаривая каждое слово:
– Простите, у вас страдания не найдется?
– Стра… Чего?! – обалдел Роман. – Тебе своего мало? Сгинь, черт помойный.
Он набычился и обозначил замах кулаком. Бомж не выказал страха. Напротив – ощерился, выставив напоказ почерневшие пеньки зубов в желтоватых деснах. И неожиданно пропел, ужасающе фальшивя:
– К сожаленью, день рожденья только в жизни раз…
Терпение стремительно иссякало, но Роман не горел желанием устраивать мордобой. Тронь такого шелудивого пальцем, и обзаведешься какой-нибудь заразой, если не целой коллекцией.
– Лучший мой подарочек – это ты! – Бомж ощерился во весь рот, совсем уж безумно. Правый рукав черной матерчатой куртки пустовал до верха плеча, а заскорузлые грязные пальцы левой, согнутой в локте и прижатой к боку руки нетерпеливо подрагивали, словно бомж хотел вцепиться в Романа или выхватить торчащий из нагрудного кармана рубашки смартфон.
«Да у него, похоже, кукушка развинтилась. – Роман опустил кулак. – Сссука, вот привязался-то, черт однорукий».
– Вали в жопу, – отчеканил он и отошел еще на шаг. – Или яйца запасные есть?
– День рожденья, – повторил калека с неожиданной мечтательностью. – Мне разрешили встать рядом с ними. Червивый принц, Руби́-Губи́, Мусорная богиня, Гнилолицый и остальные… Я прошел все испытания, они остались довольны, мне можно. Ты – мой подарок. Ты не страдаешь, ты – то, что надо… Пойдем со
