Он пытался ответить. Горло ему не повиновалось.
— Ты должен быть рядом с ней, — сказала Джудит.
Он слепо затряс головой. Он развернулся на каблуках и вышел из больницы, вернулся к машине. Он слышал, как она зовет, и через мгновение послышался голос Сент-Джеймса, который, наверное, был где-то рядом во время его разговора с Джудит. Но остановиться и объяснить им все он уже не мог. Он должен был двигаться, ехать, делать то, что должно было быть давно уже сделано.
Он поехал к мосту. Ему хотелось скорости. Хотелось действия. На улице было холодно, серо и сыро, по всем признакам надвигался ливень, но когда первые капли наконец полетели с неба, он уже сворачивал на проспект, и для него они стали лишь мелкой помехой, эти брызги на лобовом стекле. В его жизни уже разворачивалась драма, в которой он не хотел быть ни зрителем, ни участником, но…
На въезде в Скотленд-Ярд охранник махнул рукой: «Проезжайте», Линли кивнул и спустился на подземную парковку, где оставил «бентли» и на некоторое время задержался без движения в полумраке, чтобы отдышаться, потому что вдруг понял, что всю дорогу от больницы он не дышал, не дышал с тех пор, как вернул сестре роковой таблоид.
Он направился к лифту. Его целью был корпус Тауэр, это орлиное гнездо, откуда открывался вид на Сент-Джеймс-парк, такой разный в разные времена года. Он шел туда как в тумане, из которого выныривали лица и голоса, но ни слов, ни людей он не различал.
Когда он оказался у кабинета помощника комиссара Хильера, путь ему преградила секретарша. Джуди Макинтош проговорила:
— Суперинтендант… — своим самым официальным голосом, но потом что-то прочитала в его лице или поняла что-то впервые в жизни, потому что продолжила совсем другим тоном: — Томми, боже мой, — и в голосе ее было столько сочувствия, что он едва это вынес — Ваше место не здесь. Возвращайтесь в больницу.
— Он там?
— Да. Но…
— Тогда отойдите, пожалуйста.
— Томми, я не хочу никого звать…
— И не надо. Джуди, прошу вас, отойдите в сторону.
— Позвольте мне хотя бы предупредить его.
Она отступила к столу, где стоял телефон, хотя на ее месте любая разумная женщина бросилась бы вперед Линли в кабинет Хильера. Но она все делала в соответствии с правилами, и это ее подвело, потому что, видя перед собой свободный путь, Линли сделал шаг к двери и вошел внутрь.
Хильер говорил по телефону.
— Сколько уже? — говорил он. — Хорошо. Я хочу, чтобы делалось все возможное… Разумеется, этим должен заниматься особый оперативный отряд. Никто не смеет напасть на жену… — И тут он увидел Линли. — Я перезвоню. Продолжайте.
Он положил трубку, поднялся и вышел из-за стола.
— Как она?
Линли не отвечал. Его сердце бешено билось о грудную клетку.
Хильер указал на телефон.
— Это был участок в Белгрейвии. Они набирают со всего города добровольцев из полицейских, которые сейчас в отпуске, сменились с дежурства и так далее. Все просят, чтобы их подключили к расследованию. Оперативная группа уже действует. Со вчерашнего дня на это дело брошены все силы.
— Это неважно.
— Что? Присядьте. Сюда. Я принесу вам что-нибудь выпить. Вы сумели поспать? Поесть?
Хильер потянулся к телефону. Он набрал номер и сказал, чтобы принесли сэндвичи, кофе, все равно какой, любой, просто принесите в кабинет как можно скорее. Сначала кофе. И снова спросил у Линли:
— Как она?
— Ее мозг мертв. — Он впервые произнес эти слова вслух. — Мозг Хелен мертв. Мозг моей жены мертв.
Лицо Хильера посерело.
— Но мне сказали, что это пулевое ранение в грудь… Как такое может быть?
Линли сообщил ему все подробности, ощутив странную потребность в боли, которую причиняло ему перечисление каждой детали, одной за другой.
— Диаметр раны был маленький. Сначала они не увидели, что… — Нет. Это можно сказать иначе. — Пуля прошла прямо через артерию. Затем через отделы сердца. Я не знаю порядок, точный маршрут, но полагаю, вы получили общее представление.
— Не…
Надо. Надо.
— Но, — продолжал он с нажимом, — ее сердце еще продолжало биться, поэтому в груди стала собираться кровь. В карете «скорой помощи» этого еще не знали. Было потеряно слишком много времени. Поэтому когда её наконец доставили в больницу, у нее уже не было пульса, не было кровяного давления. Ей в рот сунули трубку, еще одну в грудь, и тогда из нее полилась кровь… хлынула… Только тогда они поняли, только тогда…
Когда он делал вдох, то слышал, как воздух со скрежетом проникает в его легкие; очевидно, это слышал и Хильер. И Линли трясло при мысли, что он выставляет свои чувства напоказ, которые затем так легко будет использовать против него.
— Присядьте, — сказал Хильер. — Пожалуйста. Будет лучше, если вы сядете.
Не то, думал Линли. Совсем не то.
— Я спросил, что сделали ей в реанимации. Естественный вопрос, не правда ли, все об этом спрашивают. Мне сказали, что они вскрыли грудную клетку и увидели отверстия, проделанные пулей. Врачу пришлось просунуть палец в одно из них, чтобы остановить кровотечение, только представьте, и я тоже хотел представить себе это, потому что я должен был знать. Я должен был понять, потому что если она дышала хотя бы слабо… Но мне сказали, что приток крови к мозгу был недостаточен. И к тому времени, когда они восстановили снабжение кислородом… О, сейчас она дышит при помощи аппарата, и сердце ее бьется, но ее мозг… Мозг Хелен умер.
— Господи всемогущий! — Хильер прошел к столу для совещаний, вытащил стул и жестом показал Линли, что этот стул для него. — Я искренне вам сочувствую, Томас.
Только не по имени, думал Линли. Он не вынесет звука своего имени.
— Он нашел нас, понимаете? — сказал он. — Вы это понимаете? Нашел ее. Хелен. Он нашел ее. Он нашел ее. Вы сами видите. Вы знаете, как это все случилось.
— Что это значит? О чем вы говорите?
— Я говорю о статье, сэр. Я говорю о журналисте, внедренном в следственную группу. Я говорю о наших жизнях, вложенных в руки…
— Нет!
Хильер возвысил голос. Но сделал это не столько в гневе, сколько от отчаяния. Это было последней попыткой сдержать неумолимо накатывающий поток.
— Он звонил мне после выхода статьи. Он упомянул ее имя. Мы дали ему ключ, карту, что угодно, и он нашел мою жену.
— Это невозможно, — сказал Хильер. — Я сам читал статью. Там не было ничего, что могло бы навести…
— Там было все, что нужно. — Теперь и его голос зазвучал громче, гнев питался отказом Хильера признать его правоту. — И начало всему положили вы, когда стали заигрывать с прессой. Телевидение, таблоиды, радио, газеты. Вы с Диконом — вы оба — думали, что сможете использовать средства массовой информации в своих целях, как ловкие политики, но посмотрите, к чему это привело. Вы видите, к чему это привело?
Хильер поднял руки ладонями кверху — понятный всем язык жестов, просьба остановиться.
— Томас, Томми, — сказал он. — Это не… — Он замолчал. Он посмотрел на дверь, и в его глазах Линли прочитал вопрос: где этот чертов кофе? Где сэндвичи? Сейчас так необходимо перевести тему разговора на что-то другое, нужно же как-то отвлечь этого сумасшедшего. Я не хочу спорить. Вы должны вернуться в больницу. Вы должны быть со своей семьей. Вам нужна их поддержка…
— Господи, да нет у меня больше семьи! — В конце концов его эмоции прорвались наружу. — Она умерла. А ребенок… ребенок… Они хотят продержать ее на аппаратах два месяца, а то и дольше. Если получится. Вы понимаете? Ни живой, ни мертвой, а мы все будем наблюдать за этим… А вы… Будьте вы прокляты! Это из-за вас все случилось. И я никогда…
— Остановитесь. Хватит. Хватит. Вы сейчас сам не свой от горя. Ничего не делайте и ничего не говорите… Потому что потом вы будете жалеть…
— О чем? О чем еще мне жалеть?
Его голос предательски сорвался, и он возненавидел себя за это, за то, что обнажил израненную душу. Он больше не мужчина, а жалкое подобие, червяк, беспомощный перед солнцем, ветром и стихиями, который может только корчиться и страдать, потому что это конец, это конец, и он никогда не ожидал…
Ему не оставалось больше ничего, кроме прыжка на Хильера. Достать его, схватить, заставить его…
Сильные руки остановили его. Откуда-то из-за спины, значит, это не Хильер. Над ухом послышался голос:
— О господи, босс. Вам надо уходить. Пойдемте со мной. Полегче, полегче, босс.
Уинстон Нката, подумал он. Откуда он взялся? Или он все время находился здесь, незамеченный?
— Уведите его.
Это говорил Хильер, с платком, прижатым к лицу, и рука, которая держала платок, дрожала.
Линли обернулся на сержанта. Все, в том числе и Нкату, скрывало дрожащее марево. Но даже сквозь эту непонятную дымку Линли видел выражение лица Нкаты, когда тот обнял его.
— Пойдемте со мной, босс, — проговорил Нката ему на ухо, — пойдемте.
