шансов мало. Я осмотрел комнату, пытаясь решить, что делать, когда позвонит Штиннес. Они вынуждены будут открыть дверь, иначе он останется под защитой бронированной двери. Интересно, нет ли у них кого внизу, в баре. Или на улице — в ожидании прихода Штиннеса. В переполненном баре легко затеряться, остаться незамеченным.
Я оглядел трех партнеров-владельцев, трех охранников и двух женщин-сотрудниц, которых привели сюда из соседней комнаты. Все держали руки за головой, и у всех на лице было написано выражение бесконечного терпения и бесстрастности, чем люди в Латинской Америке решительно отличаются от латинских народов Европы.
Во время этих размышлений я и услышал, как внизу хлопнули дверью. При обычных обстоятельствах никто и не услышал бы шагов на лестнице, но сейчас обстоятельства были отнюдь не обычными, нервы у всех были напряжены до предела.
Парень с пистолетом-пулеметом передернул затвор и вскинул оружие, приготовившись к стрельбе. Звука передергиваемого затвора оказалось достаточно, чтобы в голове у Зены что-то замкнуло.
— Вы же обещали! — закричала она. — Вы обещали оставить его живым и невредимым!
Она кричала, а Москвин улыбался и даже головы не повернул в ее сторону. Вот, стало быть, как оно все обстояло. Москвин следил за всей операцией через Зену. Она, конечно, не имела никакого отношения к КГБ. И не надо было задаваться вопросом, что она от этого имела. Коробку с деньгами. Отлично, Москвин. Но если за всем этим не стоит Фиона, я готов съесть на спор все эти доллары, купюру за купюрой.
Мы услышали, как шаги затихли на верхней площадке.
— Вы обещали, — уже тише говорила Зена. Речь ее от эмоционального перенапряжения потеряла связность. — Я люблю его. Я говорила же вам, — повторяла она, потом затихла, видя, что Москвина ничто не трогает. Лицо ее стало мертвенно-бледным, и этого не мог скрыть даже яркий макияж.
Ни Москвин, ни его человек с пистолетом-пулеметом не обращали на нее никакого внимания. Их взгляды приковала к себе дверь, через которую вот-вот должен был войти Штиннес.
Всегда есть ничтожная возможность, лежащая за пределами вероятного. Чего я не мог предположить — так это что Зена влюбится в Штиннеса. В этой запутанной личности существовало романтическое начало, жила в ней и мелочная честность, которая заставляла ее записывать каждую разбитую чашку. Зена допускала, что Штиннеса можно предать, но не убивать.
Не обращая внимания на пистолет-пулемет, Зена молнией метнулась к парню, налетела на него, работая ногами и ногтями. Зена разлетелась так, что оба ударились о стену, парень едва не свалился. Пытаясь защититься от ее ногтей, парень выронил пистолет-пулемет. Раздался оглушительный выстрел: от удара об пол оружие выстрелило. Зена уже вонзила ногти в лицо парню, тот кричал, чтобы она остановилась. По его голосу было слышно, что он напуган. Вдохновленная первым успехом, Зена оставила в покое его лицо и вцепилась в его длинные волосы, пытаясь ударить парня головой об острый угол шкафа.
Если бы Москвин успел выхватить пистолет или поднять пистолет-пулемет, то смог бы восстановить контроль над ситуацией. Но он пустил в ход кулачищи. Это был рефлекс человека, который за свою жизнь привык пользоваться своим весом в прямом и переносном смысле. Он нанес хрупкой Зене сильный удар по почкам, а левой рукой ударил ее в голову.
Зена упала, раскинув руки, и Москвин не удержался, чтобы не ударить ее и ногой. На это ушло время. У меня было время, чтобы сориентироваться и засунуть пистолет обратно за пояс, потому что я увидел, как Типтри выхватил из кармана маленький «браунинг», а затем с завидной быстротой сделал два выстрела в Москвина. Первая пуля ушла в «молоко» и, отрикошетив, попала в пишущую машинку в соседней комнате, но вторая вошла Москвину в ногу. Москвин оставил Зену и закричал. Я и раньше считал его любителем, но теперь он продемонстрировал это наглядно. Непрофессионал действует эффективно, пока ему идет игра. Сейчас же, оказавшись раненным, Москвин утратил всякий интерес к проблеме убийства Штиннеса, забыл о деньгах, ему стало все равно, что там с этим парнем, у которого лицо разодрано в кровь ногтями Зены и голова ранена ударом об угол шкафа. Он даже потерял интерес к пистолету-пулемету, валявшемуся на полу.
Мексиканцы продолжали оставаться спокойными, они по-прежнему хранили бесстрастное выражение лица и держали руки за головой. Я тоже поднял руки за голову. Сейчас не было никакого смысла быть убитым. Но сделал кое-какие приготовления на случай последующего развития событий и, подавшись бочком-бочком, поставил ногу на пистолет-автомат. В такой игре — это козырная карта.
Москвин повалился на стул и зажал ладонью рану, из которой обильно лилась кровь. Сейчас его интересовала только рана. Он зажимал ее ладонями, подвывая от боли. Рана, возможно, не была такой уж серьезной, но он испугался. Может быть, он убедил себя, что умирает. Даже на людей, привыкших к виду чужой крови, капля собственной может оказывать сильнейшее воздействие.
Сейчас у Типтри оказалось время оглядеться и посмотреть, куда я девался.
— Открой дверь, — сказал он мне с чувством собственного превосходства, граничащим с презрением. — И убери руки из-за головы. Все позади. — Когда я не шелохнулся, он взглянул на пол, увидел, что я стою на пистолете-пулемете, и произнес: — А, это у тебя? Хорошо.
Москвин громко объявил:
— Мне надо в больницу. Я могу истечь кровью.
— Заткнись, — отрезал я.
Хотя ситуация и изменилась, мексиканцы продолжали держать руки за головой. Я поднял с пола оружие, подошел к двери и открыл окошко, ожидая увидеть Штиннеса, но вместо него увидел мальчика. Тот прошептал:
— У меня сообщение для сеньора Самсона.
— Сеньор Самсон — это я, — ответил я мальчику.
Мальчик долго смотрел на меня, прежде чем доверить мне свою важную информацию. Потом прошептал:
— Ваш друг ждет вас на площади, где вы договорились.
— Спасибо, — сказал я мальчику.
— Вы должны мне сто песо, — промолвил мальчуган.
Штиннес знает, как сделать, чтобы сообщение дошло по назначению. Я протянул мальчику купюру в сто песо и захлопнул окошко.
— Мне надо немедленно в больницу, — настаивал Москвин. Голос у него окреп и стал басистее, к нему вернулась часть прежней самоуверенности.
— Если этот тип произнесет еще хоть одно слово, стреляй в него, — сказал я Типтри по-английски. — В морге его ни о чем не спросят.
Типтри торжественно-важно кивнул. Думаю, что у него и самого были такие мысли. Никогда не знаешь, чего можно ждать от таких энтузиастов-любителей.
Москвин внезапно успокоился. Он, очевидно, вполне достаточно разбирался в английском, чтобы понять, что его может ожидать.
Бывший автоматчик сидел с закрытыми
