свой адрес, вспышками гнева, ненависти. То ли это результат каких-то действий со стороны Фионы, то ли следствие моих собственных ошибок? И попробуй исправь положение, если не знаешь, где находятся твои самые смертельные враги и вообще кто они такие.
— Тогда спокойной ночи, — сдержанно попрощался я, допил остаток коньяка, встал и кивнул ему.
— Спокойной ночи, чертов мистер Сэмсон, — злобно произнес Типтри. — Чемпион среди поддавох, да вдобавок и тайный агент.
Я был уверен, что он наблюдает за мной, потому старался держаться предельно твердо на ногах. Обернулся я, только миновав складывающуюся дверь, отделявшую бар от салона. Типтри безуспешно пытался подняться из-за стола, ухватившись за его противоположный край. У него даже пальцы побелели, когда он неимоверным усилием сделал очередную попытку поднять себя на ноги. Мне показалось, что попытка удалась, и я направился дальше. Но, едва ступив на лестницу, я услышал страшный грохот. Стол оказался недостаточным противовесом тяжести Типтри и опрокинулся.
Генри Типтри растянулся по полу, и мне пришлось вернуться в бар. Типтри тяжело дышал, издавал какие-то звуки, похожие на стон или мычание. Он был почти что без чувств.
— Пошли, Генри, пошли, — говорил я. — Пойдем отсюда, пока Лизл не услышала. Она терпеть не может пьяных.
У меня не было никаких сомнений, что если бы утром она нашла здесь Генри, то влетело бы мне. Что бы я ни говорил ей, все случившееся с этим «английским джентльменом» будет отнесено на мой счет. Я поставил стол на место. Оставалось надеяться, что Лизл не слышала грохота.
Втащив на себе Типтри в пожарный лифт, я вдруг задался вопросом, с чего это он приехал сюда. Понятно, что направили, но кто? Он не из тех, которые останавливаются в таких отелях, как этот — тети Лизл. Где утром можно пойти в душ и не обнаружить горячей воды. Господа Типтри всех мастей любят останавливаться в отелях, расположенных в центре городов, где все работает, включая персонал, где останавливаются разодетые в шелка представители высшего света обоего пола, где столы ломятся от дорогого шампанского, где обитатели в газетах прежде всего обращают внимание на изменение курсов акций.
У Генри Типтри был этакий лоск, который дают своим питомцам некоторые лучшие английские школы-интернаты. Такие мальчики быстро осваиваются и с издевательствами над младшими, и с холодным душем, и с гомосексуализмом, и с телесными наказаниями, и с классическими видами спорта, и с жестокими спортивными единоборствами. Несмотря на внешний лоск, в их лицах можно было прочесть благоприобретенную жестокость, и в лице Типтри я это заметил. Он обладал живостью мысли плюс целеустремленностью, чего не хватало его другу Дики Крайеру. Но из этих двух я не задумываясь выбрал бы Дики. Дики относился к числу невинных любителей поживиться за чужой счет, а за хиханьками-хаханьками да милыми улыбочками Типтри скрывался человек с повадками самого настоящего штурмовика, только получившего дорогое образование.
Пересекая салон с таким тяжким грузом на плечах, я пошатывался, и то же самое делали зеркало, пол, потолок. Однако, проходя мимо двери в покои Лизл, я из последних сил постарался не рухнуть.
Пластинка все играла, и я мог представить себе Лизл среди дюжины кружевных подушечек, покачивающей головой в такт музыке.
…Стели постель, зажги свечу —
К тебе в ночи я прилечу.
Прости, пока.
Глава 16
Было холодно. Бесформенные свинцовые тучи затянули небо от горизонта до горизонта. Дождь хлестал вовсю и не думал останавливаться, поэтому те деревенские жители, которые, застигнутые непогодой, спрятались под укрытия в надежде переждать, оставили это занятие и пошли по своим делам, подставив себя дождю. Вода журчала в водостоках, бурлила в дренажных трубах и переполняла канавы. Вода широкой лентой текла под уклон по мощеной улице, подпрыгивая на камнях, и создавалась иллюзия ходящего под ветром пшеничного поля, и редкие автомобили прокладывали себе дорогу через это поле, словно зерноуборочные комбайны.
Я получил от Вернера сигнал — приехать в «Золотой медведь». И вот я приехал, и уже два дня сижу здесь. На утро второго дня сюда заглянул молодой оберштабмайстер. Он приехал на темно-зеленом «фольксвагене-пассате» с эмблемой Bundesgrenzschutz[34]. У Западной Германии тоже есть пограничники, и одной из их обязанностей является проверка иностранцев, которые останавливаются в приграничных деревнях и много времени проводят, глядя в сторону колючей проволоки и вышек на границе, где нашли себе смерть многие беглецы из Германской Демократической Республики.
Пограничник был бледнолиц, светлые кудрявые волосы выбивались из-под форменной фуражки, закрывая кончики ушей.
— Ваши документы, — попросил он, не тратя времени на приветствия и представление. Парень знал, что я видел, когда он приехал. Он на моих глазах проверял книгу регистраций гостиницы и обменялся несколькими словами с владельцем. — Сколько вы планируете здесь пробыть?
— С неделю. Уеду в следующий понедельник, работа ждет. — Я снял номер на семь дней, он это наверняка знал. — Я из Берлина. — Я старался держаться с некоторым подобострастием. — Иногда мне хочется на несколько деньков уехать за город.
Пограничник понимающе промычал. Я сунул ему в руку свои документы. По ним я был германским гражданином, жителем Берлина, работающим кладовщиком на складе британской армии. Парень постоял некоторое время с документами в руках, глядя то на них, то на мое лицо и обратно. У меня создалось такое впечатление, что он не очень верит моим бумагам и объяснениям, но тем не менее многие западноберлинцы приезжают по автобану в этот самый восточный район Западной Германии на праздники и в отпуска, а если пограничнику вздумалось бы навести справки у наших военных, то с этой стороны я прикрыт как надо.
— А почему именно здесь? — спросил он меня.
— А почему бы не здесь? — ответил я вопросом на вопрос.
Молодой человек посмотрел в окно. Дождь лил по-прежнему. На другой стороне улицы рабочие разбирали старый дом, полудеревянный, полукирпичный. Они работали, не обращая внимания на ливень. На моих глазах они с грохотом повалили стену, подняв облако пыли. Блеклая штукатурка тут же набрала воды и потемнела, а облако пыли под воздействием ливня быстро осело. За домом открылось поле, а дальше — светлая полоска воды. То была Эльба, река, разделяющая Восток и Запад. Эльба всегда служила естественным барьером, она оказалась препятствием даже для Карла Великого. На протяжении истории Европы она разделяла мир: ломбардцев со славянами, христиан с варварами, католиков с протестантами, а теперь вот и коммунистов с капиталистами.
— Здесь лучше, — добавил я.
— Везде лучше, чем за
