такие, самоуверенные. Я провела их в бар. На этом обыск и завершился.
— А та женщина в холодильнике? — спросил Генри.
— Когда они перешли ко второй половине бутылки, мы решили, что будет безопаснее извлечь ее оттуда. Ничего с ней не случилось. Мы сделали ей грелку и уложили в постель.
— Это была мать Вернера, — сказала Лизл, обращаясь ко мне.
— Я знаю, Лизл, — ответил я. — Вы очень смелая женщина.
Часто после таких партий в бридж Лизл выставляла выпивку за счет заведения, но на этот раз она уступила нашим просьбам выпить за свой счет. Я думаю, она расстроилась из-за того, что я при своей неумелой игре выиграл пять марок, а она закончила с минус тремя. В этот вечер она была далеко не в лучшем настроении и то и дело на все жаловалась — от боли в колене до высоких налогов на алкогольные напитки. Я мысленно поблагодарил ее за то, что она решила пойти спать пораньше. Я знал, что она не сразу заснет, а будет, наверно, читать газеты или слушать старые пластинки часов до двух. Мы попрощались и пожелали ей спокойной ночи. Почти тут же и Лотар Кох вызвал такси и уехал.
Генри Типтри, похоже, очень хотелось продолжить вечер, и в присутствии бутылки коньяка я чувствовал себя весьма расположенным отвечать на его вопросы.
— Какой необычный старик, — сказал Генри сразу после того, как Кох попрощался с нами и заковылял вниз по лестнице к такси.
— Да, все это происходило у него на глазах.
— Он действительно стал нацистом из-за того, что работал в министерстве?
— Эту работу в министерстве он получил потому, что был нацистом. До тридцать третьего года он работал в столе регистрации «Кайзерхофа». В этом отеле часто бывал Гитлер. Лотар знал большинство шишек нацистской партии. Некоторые приезжали туда с девочками, и вскоре они знали, что если им нужен номер на час-другой, то лучше всего обращаться к служащему с партийным значком на лацкане.
— И благодаря этому он получил работу в министерстве внутренних дел?
— Не знаю, это ли послужило основанием или что-то еще, но работу он получил. Назначили Лотара, конечно, не на такую уж и высокую должность, как он теперь говорит, но он работал там и многое слышал. Он закрывал глаза на такие вещи, как случай с Лизл, которая прятала родителей Вернера.
— А его рассказы — это правда?
— Рассказы его — правда. Только Лотар склонен изменять состав исполнителей, так что у него дублер попадает на ведущую роль.
Генри серьезно посмотрел на меня, потом рассмеялся.
— Надо же! Вот это настоящий Берлин, черт возьми! В Лондоне мне рекомендовали остановиться в «Кемпински» или в этом новом шикарном «Штайгенбергер-отеле», но ваш друг Харрингтон посоветовал мне податься сюда. Это настоящий Берлин, сказал он. Он оказался прав, и еще как!
— Не возражаете, если я налью себе еще коньяку? — спросил я.
— Давайте я вам налью. — Генри щедро налил мне и лишь немного — себе. — Я полагаю, вы тут с Дики по вашим делишкам, что-нибудь связанное с «плащом и кинжалом»?
— Двойная ошибка, — сказал я. — Дики сейчас посапывает в своей кроватке в Лондоне, а я приехал, чтобы захватить и отвезти в Лондон кое-какие документы. Это работа курьера, но у нас не хватает людей.
— Вот, черт, — разрядился Генри. — А я смотрю, вы весь вечер какой-то озабоченный, лоб нахмурен, думаю, переживаете за какого-то парня, который сейчас прорубает себе путь через колючую проволоку. Да…
Генри рассмеялся и сделал глоток коньяку. Из комнаты Лизл до меня приглушенно доносилась мелодия здорово заезженной пластинки, одной из ее самых любимых.
…Никто меня не любит, не понимает более,
И жизнь моя — сплошная грустная история…
— Жаль, что я разочаровал вас, — спокойно проговорил я.
— Тогда утешьте меня, — весело промолвил Генри. — Скажите, есть у вас там хоть один Джеймс Бонд, который рискует своей головой в расположении «русские»?
— Скорее всего должен быть, — ответил я, — но мне об этом никто не рассказывает.
— Ха-ха, — рассмеялся Генри.
Он выпил еще глоток коньяку. Вначале он пил по капельке, но теперь отбросил в сторону свои предосторожности.
— А вы можете сказать мне, что тут делаете? — спросил я.
— Что я тут делаю? Действительно — что? О, это долгая история, мой дорогой друг.
— Все равно расскажите.
Я взглянул на часы. Поздно уже. Интересно, откуда все-таки звонил Вернер? У него была машина с восточногерманским номером. С ним всегда сложности. Он не мог приехать на этой машине на Запад. Он планировал вернуться через русскую зону и по автобану со стороны Хельмштадта. Такой метод мне никогда не нравился. Автобаны регулярно патрулировались восточными немцами, чтобы помешать местным жителям встречаться на обочинах с проезжающими там западными немцами. Я мог бы в определенное время и в условленном месте вывести на него нашего человека, но теперь у меня не было никакого представления о том, где находится Вернер, так что я ничем не мог помочь ему. А в комнате Лизл вновь заиграла та же пластинка.
Где наши ласки и страданья?
Тебе спою я на прощанье.
Прости, пока…
— У вас есть время выслушать мой рассказ о себе? Правда, скучный, — добавил Генри и засмеялся.
Генри Типтри вовсе не тот человек, который станет рассказывать о своей жизни первому встречному. «Не жалуйся никому и не объясняй почему» — гласит школьное правило.
— У меня есть время, — согласился я, — а у вас — коньяк.
— Я думал, вы скажете: у меня есть время, если у вас есть наклонность, как сказал Биг Бен пизанской падающей башне. Как, а? Ха-ха!
— Если вы работаете с чем-то секретным… — начал было я, но Генри замахал на меня рукой, задев при этом стакан и пролив немного коньяка, так что он добавил себе еще.
— Мой непосредственный босс составляет эти бесконечные доклады на тему «Политика Запада на переговорах и советская военная мощь». Его имя красуется на обложке докладов. Ну и, соответственно, всякие блага и повышения, в зависимости от качества доклада. А я — один из тех, кто носится, добывая информацию, и чье имя затеряется в списке тех, кому признателен автор.
Эта мысль навела его на другую — выпить, но уже побольше.
— И что вы скажете — этим вашим длинным исследованием?
— Это вы очень вежливо выразились. Вы сами знаете, что там будет сказано, Сэмсон. Там будут сказаны вещи, которые все мы прекрасно знаем,
