явно делом рук фюрера. Я спросил, что там. У меня и без того лежала гора бумаг на столе, которые предстояло прочитать, и мне не хотелось набирать работы на вечер. Брандт сказал, что все население Голландии нужно будет переселить в Польшу.
— Боже правый! — произнес Генри.
Он сделал крошечный глоток хереса и промокнул губы бумажной салфеткой с рекламой пива «Кёних пильзнер». Лизл получала их бесплатно. Типтри переоделся к игре — видимо, сделав для себя вывод из замечания Лизл в мой адрес. На нем была белая рубашка, старый фирменный студенческий галстук и темно-серый шерстяной костюм покроя, напоминавшего костюмы, что делали для своих людей в одном секретном отделе министерства иностранных дел.
— Действительно, — согласилась с ним Лизл, которая слушала эту историю еще чаще меня.
— Восемь с половиной миллионов. Первые три миллиона должны были составлять «непримиримые» — на жаргоне нацистов это означало людей, которые не были на тот момент нацистами и не собирались ими становиться. В число трех миллионов собирались включить также крестьян, фермеров, вообще тех, кто имел сельскохозяйственную подготовку или опыт. Их предполагалось направить в польскую Галицию и там создать экономическую базу для остальных голландцев, которых намеревались перевезти позже.
— Так что вы ему сказали? — спросил Генри, ухватившись за узел галстука большим и указательным пальцами и поводя им влево-вправо, словно пытаясь оторвать от горла какое-то маленькое полосатое животное.
Мистер Кох взглянул на меня. Он понимал, что я отношусь к «непримиримой» части его аудитории.
— И что вы ему сказали, герр Кох? — спросил и я.
Он отвернулся от меня. Изображение мной пристального интереса не убедило его в том, что я действительно слушаю его. Тем не менее он продолжал свой рассказ.
— Я спросил: как, мол, рейхсбан[33] выдержит такую непосильную нагрузку? Выдвигать перед этими людьми доводы морального порядка, сами понимаете, было бессмысленно.
— Вы нашли весьма разумный ответ, — отметил Генри.
— В это время вермахт готовился к нападению на СССР, — добавил мистер Кох. — Так что работа предстояла огромная. Тут и расписание движения, и отправление заводских грузов, и так далее. Во второй половине дня я направился на другую сторону улицы, к Керстену. Дождь лил как из ведра, а я не взял ни пальто, ни плаща, ни зонтика. Это я ясно помню. На Фридрихштрассе было полно машин, и пока я вернулся к себе, промок насквозь.
— Феликс Керстен служил личным советником по медицинским вопросам при Генрихе Гиммлере, — пояснила Лизл.
Кох продолжал:
— Керстен состоял в финском гражданстве, а родился он в Эстонии. Он был никаким не врачом, а очень опытным массажистом. До войны Керстен проживал в Голландии и пользовал всю королевскую семью. Гиммлер считал его гением медицины. Я знал, что Керстен с большой симпатией относится к голландцам и посему выслушает меня.
— А почему вы не сдаете карты? — поинтересовался я.
Кох взглянул на меня и кивнул. И он и я знали, что если он начнет сдавать и одновременно рассказывать, то непременно напутает с раздачей.
— Занимательнейшая история, — участливо произнес Генри. — И что вам сказал Керстен?
— Он выслушал меня и ничего не сказал, — ответил Кох, постукивая ребром колоды об стол. — Но позже в своих мемуарах написал, что именно его личное вмешательство спасло голландцев. У Гиммлера случались неприятные спазмы желудка, и Керстен предупредил его, что такой план массового переселения голландцев будет не только не по силам германским железным дорогам, но, поскольку его выполнение ляжет на плечи Гиммлера, может серьезно повредить его здоровью.
— И они забросили этот план? — спросил Генри.
В его лице мистер Кох приобрел замечательного слушателя и очень радовался тому вниманию, с которым Генри его слушал. Кох провел большим пальцем по ребру колоды, издав звук, напоминающий отдаленную пулеметную очередь, потом улыбнулся и сказал:
— Гиммлер убедил Гитлера отложить переселение до окончания войны. К этому времени наши войска вели войну в Югославии и Греции. Я был уверен, что этому плану не суждено будет осуществиться.
— Я бы сказал, это не рядовой случай, — возбужденно заметил Генри. — За это вас должны были бы наградить орденом или медалью.
— Наградили — медалью, — вставил я. — Вы же получили медаль, правда, герр Кох?
Кох еще раз прошелся по ребру колоды большим пальцем и что-то пробурчал в знак подтверждения.
— Герр Кох получил «За отличную службу», правильно я говорю, герр Кох? — не унимался я.
Мистер Кох пристально посмотрел на меня и невесело улыбнулся.
— Да, получил, Бернд. — Затем, обращаясь к Генри, сказал: — Бернд очень веселится, что нацисты наградили меня медалью за долгосрочную службу — за десять лет пребывания в партии. Но ведь он знает, — Кох поднял палец и несколько раз ткнул им в мою сторону, — что моя работа, моя должность в министерстве внутренних дел требовали обязательного вступления в партию. Все знают, что я никогда не занимался активной работой в партии.
— Герр Кох относился к непримиримым, — заметил я.
— Что ты все мутишь воду, Бернд? — не выдержал мистер Кох. — Если б я не был близким другом твоего отца, то крепко рассердился бы на некоторые твои выпады.
— Я просто подшучиваю, Лотар, — попытался я отговориться.
На самом деле я был убежден, что старый Лотар Кох относился к категории нераскаявшихся нацистов и читал по главе «Майн кампф» перед сном. Но всякий раз он довольно дружелюбно воспринимал мои подковырки, и мне это в нем очень нравилось.
— Что это все «Бернд» да «Бернд», Сэмсон? — спросил Генри, сморщив свой красный лоб. — Вы что — немец?
— Иногда, — ответил я, — мне кажется, что почти немец.
— Вот эта женщина действительно заслуживает награды, — внезапно произнес Кох и указал на Лизл Хенних. — Она наверху прятала еврейскую семью. Целых три года. Вы знаете, что бы случилось, узнай об этом гестапо? — И герр Кох провел указательным пальцем по горлу. — Она попала бы в концлагерь. Ой, какая же ты была глупенькая, дорогая Лизл.
— Все мы тогда были ненормальными — одни так, другие иначе, — ответила Лизл. — Такое уж было ненормальное время.
— А ваши соседи не знали, что вы прячете их? — задал вопрос Типтри.
— Вся улица знала, — ответил за Лизл Кох. — Мать семейства служила у нее поварихой.
— Однажды нам пришлось запихнуть ее в холодильник, — рассказала Лизл. — Она так испугалась, что стала сопротивляться. Задохнусь, кричит. Но моя кухонная прислуга — огромная такая женщина, она давно уж умерла, Господи благослови душу ее, — помогла мне. Мы вытащили все продукты из холодильника и запихнули туда фрау Фолькман.
— Сюда пришли гестаповцы, они обыскивали дом, — пояснил герр Кох.
— Три гестаповца, — уточнила Лизл. — Нахальные
