Но кофе я с удовольствием.
Комната наполнилась ароматом хорошо прожаренного кофе, который так любят французы. Я снова запер Бидермана и пошел к Николю. Он сидел на своем месте и разговаривал по телефону. Николь сделал знак, чтобы я вошел, и внезапно прекратил разговор.
— Выяснил у него что-нибудь, Бернард? — На его столе во время моего отсутствия появилась ваза с цветами. В этом было нечто неуловимо галльское, небольшое je ne sais quoi[49], которое придает французам, как они думают, большую человечность.
— Он говорит, что ему все это подстроили, — начал я.
Я увидел, что стол прибран и все вещи Бидермана снова убраны в пластиковый пакет.
— Кто, таксист? Он же брал такси на стоянке в Риволи. Там уйма машин, попробуй попасть именно на того таксиста. Не очень убедительно.
— Я считаю, что чемодан ему всучил совсем другой человек. Он, по-моему, ждал его там.
— А зачем это нужно было? Ты же говорил, что он был у них второсортным агентом.
— Я не в силах понять, зачем им это понадобилось, — признался я.
— Париж пока не ответил, но они позвонят вот-вот. Раз уж мы сидим здесь, послать принести чего-нибудь выпить?
— Предпочтительнее такой же кофе, какой ты велел принести арестанту. Вы тут со всеми так, или это чтобы произвести на меня впечатление?
— А коньяк к кофе? Я себе возьму.
— Уговорил. Спасибо.
Николь потянулся к внутреннему телефону, но остановился и спросил:
— Позволь, какой такой кофе? Я посылал кофе?
— Ты ведь велел отнести ему кофе и сандвич?
— Кофе? Какой барон нашелся. Я арестантам никогда не заказываю кофе. Ни здесь, ни в других местах.
— Не посылал?
— Ты что, с ума сошел? Арестованный может разбить чашку и перерезать себе жилы на руках. Вас что, не учили ничему в Англии?
Я резко встал.
— Мне дала это молодая женщина. На ней был синий халат. Внешне похожа на секретаршу, а говорит как грузчик. И с сильным парижским акцентом. Сказала, что кофе и сандвич с комплиментами от тебя, и попросила, чтобы я передал это арестованному. Говорила еще, что тебе надо на совещание…
Николь вскочил, схватил ключи, позвал из соседней комнаты человека в форме и через мгновение был уже на нижнем этаже. Я не отставал от него.
Конечно, было уже слишком поздно. Пауль Бидерман стоял на коленях в углу комнаты, а лбом упирался в пол, как мусульманин за молитвой. Но эта необычная позиция была вызвана резкими мышечными сокращениями, которые согнули его тело, исказили лицо и остановили сердце.
Николь подержал кисть руки Бидермана, все еще надеясь уловить пульс, но было очевидно, что никаких признаков жизни в нем не осталось.
— Давай доктора, — приказал Николь своему коллеге.
Офицер полиции может распознать смерть, но не констатировать ее. Николь взял в руки кофейную чашку, понюхал ее и поставил на место. Сандвич остался нетронутым. Он был неприглядный, пересохший. В планы устроителей явно не входило, что он вызовет аппетит.
— Сегодня всю ночь будем на ногах, — сказал Николь. Его лицо побелело от гнева. — Наши будут вне себя, когда услышат об этом. Для общественности смерть арестованного — всегда следствие жестокости полиции. Все так считают. Да и ты разве не говорил об этом? Представляешь, какой шум поднимут коммунисты? Ой, что будет!
— Русские коммунисты?
— Какие русские? Я тут своими сыт по горло, полное Национальное собрание. Мне этих-то больше чем достаточно.
— Это я виноват, — первым делом сказал я, когда мы вновь оказались в его кабинете.
— Тут ты здорово прав, — прорычал Николь, и его гнев нисколько не убавился от моего признания. — В документах так это и будет выглядеть. Так что ты не жди, что я стану покрывать тебя. — Он взял несколько листков бумаги в полоску и подвинул их мне. — Ты должен все это изложить мне письменно. Ты будешь отнекиваться, но это нужно, напиши что-нибудь.
Я долго сидел, уставившись в чистые листки бумаги. Всегда такие вещи излагают на линованной бумаге. Полицейские считают, что без этого человек не способен написать ровно. Николь достал шариковую ручку, снял колпачок и бросил ее на стол, как бы поторапливая меня.
— Ты не будешь настаивать, чтобы я задержался здесь?
— Задержался здесь? Я? Держать тебя здесь? Потом объяснять министру, что я разрешил иностранцу войти к задержанному и убить его? Изложи все на бумаге и катись, и держись подальше отсюда. Чем быстрее я от тебя избавлюсь, тем мне будет приятнее. Езжай и сам объясняйся со своими в Лондоне. Хотя я никак не могу себе представить, что ты можешь им сказать.
Несуразная история с псевдотаксистом стала обретать смысл. КГБ решил обставить меня со всех сторон. Получится, что я повесил ярлык «неприкасаемого» на Бидермана, причем безо всяких следственных действий в отношении его, и помог работать ему в качестве агента-курьера КГБ. Потом будут говорить, что я убил его, чтобы заткнуть ему рот.
Теперь сразу нашелся ответ на сложную головоломку. Теперь я понял, что делал в Мехико Штиннес. Он поехал туда подготовить Бидермана ко всей этой операции, в ходе которой ему суждено было найти свою смерть, за что ответ должен был, по их замыслу, держать я. Конечно, Штиннеса не посвящали во все детали плана, так в КГБ не делают. Коммунизм никогда не расставался с климатом конспирации и заговорщичества, в котором он родился, и офицеры разведки за рубежом выполняют сугубо им отведенные роли. Но эту свою узкую задачу они выполняют весьма тщательно. Даже сейчас, сидя здесь — потрясенный, в неведении, что делать, — я не мог не восхититься их искусно расставленными сетями, в которые попался. КГБ отличается не яркими идеями, а дотошной разработкой операций, тщательной проработкой деталей и решительностью, в результате чего может заиграть самая незамысловатая идея.
Что ж, мышка подобралась к выходу из лабиринта. Теперь я понял, в какую ловушку попался. Но я на все сто был уверен, что в Центре никто не поверит, будто я могу быть агентом КГБ, а также в то, что это я хладнокровно убил Маккензи и Бидермана. Но потом я вспомнил, как Фрэнк, совершая насилие над своей совестью, предоставлял мне шанс бежать в Москву. С его стороны это был весьма искренний шаг, тут можно было не сомневаться. Он рисковал ради меня работой, шансом получить сэра и пенсию. Даже Фрэнк верил, что у меня может быть нечисто за душой, а ведь он знал меня с колыбели. Чего же мне ждать тогда от этих оксбриджцев из нашей конторы с их каменными физиономиями!
