шаг до положения сообщника.
— Да, что ты на это скажешь, Бернард? — передал он мне вопрос, посмотрев на меня с выражением лица, на котором было написано: он помог мне дальше некуда.
И я ответил:
— Мы с Бидерманом вместе учились в школе, я знал его всю свою жизнь. Он никогда не способен был на что-то значительное.
— Не хотелось бы тебе бегло пробежать по списку того, чем располагал Бидерман-бизнесмен? — спросил Брет. — Очень неплохо для ни на что не способного человека.
— Нет, не хотел бы. Я говорю о его действиях как агента. Он ничего из себя не представлял.
— Почему ты так уверен в этом? — спросил Брет.
— Смерть Бидермана — это отвлекающий момент, стремление запутать нас. Она только доказывает, что он был ничтожным винтиком в механизме КГБ. Нет никаких оснований полагать, что Бидерман имел какой-то доступ хоть к каким-нибудь секретам.
Все присутствующие смотрели на меня совершенно бесстрастно: они не сомневались, что я буду всячески приуменьшать значимость Бидермана.
Впервые подал голос Типтри. Вначале он провел пятерней по рыжеватым волосам, потом коснулся усов, словно хотел удостовериться, что они не отклеились. Он смахивал на молодого актера перед первым выходом на сцену. Первыми его словами были следующие:
— А как насчет тех секретов, что у него обнаружили, а?
— Я хотел бы дождаться их официальной оценки, прежде чем что-то говорить по этому поводу. И даже если это материалы, имеющие какую-то ценность, я даю голову на отсечение, что они ничего не говорят нам о русских, — ответил я.
— Ну да, конечно, что же они могут сказать нам о русских, если этот малый был советским агентом, — произнес Типтри своим отработанным голосом, победно оглядев собравшихся и улыбнувшись.
Тут вступил в разговор и Морган. Он попытался объяснить, к чему я клоню.
— Сэмсон хочет сказать, что из этих документов о строительстве подводных лодок, которые были обнаружены у Бидермана, мы ничего не узнаем о советских целях и намерениях.
— Мы единственно можем понять, — добавил я, — что КГБ избрал этот документ, потому что он затрагивает интересы безопасности и контрразведывательные службы целого ряда стран: Франции, Дании, Норвегии, Британии, некоторых покупателей из Латинской Америки. Сюда вовлечена Мексика, поскольку он там проживал, и Соединенные Штаты, так как у него американский паспорт.
— Но материалы были важны для него, раз его убили, — возразил Типтри.
— Убили его, чтобы повесить это на меня, — отбивался я.
— Хорошо, — продолжал Типтри с демонстративным спокойствием. — Значит, ты не отрицаешь того факта, что дал ему отравленный кофе.
— Но я же этого не знал. Это уже пройденный этап, об этом мы говорили. Сюртэ даже нашла человека, который идентифицировал женщину, что дала мне отравленный кофе.
Брет опять заерзал на стуле. В своем кабинете он любил в такие моменты покрутиться из стороны в сторону на своем вращающемся кресле. Это был простой стул, но Брет по привычке переносил центр тяжести то в одну, то в другую сторону. Брет поправил меня:
— Я сказал, что Сюртэ нашла человека в своем здании, который вспомнил эту женщину по описанию. Это не одно и то же, Бернард, далеко не одно и то же.
— Ты сказал, что Бидермана при этом в расчет не принимали, — произнес Типтри, выставляя напоказ свою сдержанность, под которой великие умы распознавали обычное невежество. — Не смог бы ты привести здесь хотя бы один аргумент в пользу этого утверждения, чтобы и мы имели возможность поверить в это?
— Бидерман был настолько маловажен для КГБ, что его убили, чтобы повесить убийство на меня. Этого мало?
— Сам знаешь, что это ничего не доказывает, — возразил Брет. — Как мы можем себе представить, Бидерман по уши завяз в работе на КГБ, а ты помогал ему. Так что у тебя был резон убрать его. Поэтому же ты сделал его «неприкасаемым», не зафиксировав этого факта в соответствующих документах службы.
— Мне нужны были кое-какие услуги с его стороны, вот я и умасливал его.
— Какие услуги?
— Я хотел, чтобы он помог мне убедить Штиннеса.
— Какой помощи ждать от столь незначительной фигуры, как ты представил нам Бидермана? — с усмешкой спросил Брет.
— Штиннес поддерживал связь с Бидерманом. Я рассчитывал, что Штиннес предпочтет работать со мной через Бидермана вместо Вернера Фолькмана.
— И почему же не сработала эта связь Штиннес — Бидерман?
— Я думаю, Штиннес собирался воспользоваться этим каналом, но КГБ стал проявлять обеспокоенность и помешал Штиннесу.
— Ну-ка проиграй это место еще раз, только на полускорости, — попросил Брет.
— Я думаю, что Москва велела Штиннесу вначале подразнить нас. Но потом Штиннес сообразил, что у него открывается реальный шанс перейти к нам. Но Москва никому не доверяет, так что, я думаю, они держали под контролем все его контакты с нами. У Штиннеса появился помощник — Павел Москвин, которому Москва, возможно, поручила шпионить за Штиннесом. Вполне может быть, что есть и другие люди, держащие Штиннеса под наблюдением. Мы знаем, что Москва любит держать шпионов, которые шпионят за шпионами, которые шпионят за другими шпионами. Полагаю, что кто-то сверху сказал Штиннесу, чтобы тот не пользовался никакими посредническими услугами Бидермана. На Бидермана у них были другие виды. Он был обречен на смерть.
Брет вцепился в меня взглядом. Мы с ним знали: под «кто-то сверху» я имею в виду Фиону. Я даже допускал, что он скажет это. Однажды я заподозрил его, что он был любовником Фионы. Я и сейчас не отбросил этой мысли. Интересно, знал ли он о моих подозрениях?
— Значит, ты считал, что Бидерман представляет для нас определенную ценность, и поэтому прилепил ему ярлык «неприкасаемого», так? — спросил Брет.
— Да, — спокойно ответил я.
— А не проще ли и логичнее сказать, что ты прикрыл Бидермана, так как тот был твоим дружком?
— Мы сейчас выясняем, что такое простота и логика, или говорим о КГБ? Давайте все-таки ближе к правде.
— А на что похожа твоя правда? — продолжал диалог со мной Брет. — Бидерман — агент КГБ, с которым ты на связи. Ты сделал его «неприкасаемым», чтобы у него никто больше из наших не висел на хвосте. Если Бидерман попадает под прицел разведывательных или контрразведывательных служб НАТО, в этой ситуации ты первым должен был, по твоему замыслу, узнать об этом. А в качестве оправдания контактов с ним — спроси тебя хоть днем, хоть ночью — ты выдвинул бы довод, что, мол, продолжаешь расследовать его деятельность.
— Я не любил Бидермана, никогда не любил. Это вам любой скажет. — С моей стороны это было хилое возражение на убедительные доводы
