class="p1">Мать устало посмотрела на нее, но этот взгляд уже много лет не мог остановить Никки. — Вот сама с ней и разговаривай! — прошипела она и поднялась с места.
Когда за ней закрылась дверь, оттуда уже доносился невнятный шепот. На языке, который Никки так и не научилась понимать.
Хотя ни один из четверых детей никогда не знал достатка, у каждого из них была своя комната. Точнее, они делили двадцать один квадратный метр общей площади, разгороженный перегородками из тонкого оргалита с дверями из прессованного картона. В этой своей личной обители Никки села за стол с небольшим компьютерным монитором. Потянув за ручку под столешницей, она выдвинула ящик. Тот был почти пуст.
Маленькая куколка, завернутая в батиковую ткань, скользнула ей в ладонь. Возможно, Милле призывы к тайным силам и не помогли бы, но лично ей они никогда не вредили. Она провела кончиком пальца по узорам на ткани, крепко сжала куклу и гневно раздула ноздри. — Петер де Бур! Тебе не отвертеться! Я вернусь! — Она закрыла глаза. — Клянусь духами предков!
Эти слова приятно щекотали нервы, заставляя почти улыбнуться. Такие клятвы всегда давались ей легко. — Духами Серама клянусь! Завтра ты примешь меня на работу, хочешь ты того или нет! — Она ослабила хватку и бережно расправила на кукле крошечное платьице в синюю крапинку.
Она всегда ее берегла.
Она была привезена издалека.
В звездную ночь 1945 года, устав от нищенского существования, дед Никки бежал с острова Серам, что в Молуккском губернаторстве, забрав с собой всю семью. Он надеялся найти лучшую долю на Яве, в бурлящих котлах Чиребона или Батавии.
Ему, троим другим взрослым и шестерым детям потребовалось почти тридцать месяцев, чтобы кое-как пробраться через весь архипелаг к обетованным городам, которые на поверку не смогли предложить им ничего, кроме лишений и нищеты. Сколько раз их ноги, обмотанные тряпьем и газетами, опухали от теплых муссонных дождей, изливавшихся на землю потоками слез?
Вскоре в живых остались только старшие дети.
Конечным пунктом стала Батавия[11]. Там мать Никки еще до тринадцати лет научилась сама зарабатывать на жизнь, а потом встретила отца Никки.
Рассказывали, будто он походил на бога, когда приютил у себя юную наивную молукканку. Но на деле у матери Никки просто не оставалось иного выбора в той сточной канаве на окраине квартала красных фонарей в Батавии, где она очутилась. Для нее выбор стоял просто: либо за копейки раздвигать ноги круглые сутки, рискуя подхватить сифилис, угодить за решетку, умереть от голода или просто безвременно сгинуть, либо выйти замуж за белого парня, который был настолько пьян, что не смог сказать «нет», когда местный католический священник наконец взял дело в свои руки. И тут уж было абсолютно все равно, походил он на бога или на дьявола. При таких раскладах это уже считалось небывалой удачей — мать часто повторяла эти слова.
Сейчас, тридцать пять лет спустя, ее мать, несмотря на природный ум, в глубине души оставалась все той же наивной девчонкой из диких лесов Серама. Ей было куда привычнее рассуждать о гвоздике и саговых пальмах, чем о надеждах, собственном достоинстве или планах на будущее. Она жила в своем обособленном мире, бесконечно далеком от реальности, которая неумолимо тянула ее детей на дно порока. По крайней мере, так это видела Никки.
Что же касается отца Никки, то «бог», которого он когда-то олицетворял, уже давно повернулся к семье своим копытным задом, а с того дня, как его поймали на воровстве у хозяина и выставили вон, его падение в бездну казалось бесконечным.
Они нажили четверых детей. Карманник, шлюха и шестнадцатилетняя девчонка Милле, которая со дня на день примкнет к Франку и его банде с Зейдейка и станет толкать кокс респектабельным господам в кварталах за Дамраком. Как и Беа, Милле скоро начнет наряжаться потасканной голливудской дивой, крутиться среди мужчин с зализанными назад волосами, которые привычным жестом тянутся во внутренний карман пиджака — Никки это прекрасно знала. Милле предстоит познать все злачные места и теневые стороны города задолго до того, как она повзрослеет настолько, что Франк найдет ей куда более выгодное применение в горизонтальном положении. И это случится очень скоро.
Но прежде всего у них родилась она, Никки, старшая дочь. Нескладная, странная девчонка, которая до сих пор умудрялась лишь попусту тратить время, а теперь еще, как судачили домашние, упустила свою первую настоящую работу, даже не успев к ней приступить.
Именно эти мысли о своем происхождении не давали ей покоя, пока часы отсчитывали время до рассвета. О происхождении, от которого она твердо решила сбежать любой ценой.
Поэтому эта работа должна была достаться ей.
Глава 4
— Только не вздумай сказать, что тебе не хочется. — Хелен посмотрела на себя в зеркало заднего вида и стерла помаду в уголках губ. Петер пристально смотрел на дорогу поверх руля; плотный понедельничный поток машин постепенно редел. Он ничего не ответил.
— Американские бизнесмены — мои лучшие связи, Петер, — продолжала она. — Ты прекрасно знаешь, что в моей сфере большинство поддерживает демократов. Поэтому мы должны там быть.
Впереди, в респектабельном квартале, показалось массивное здание. Это был один из тех особняков, что свидетельствовали о былом величии голландцев в Индонезии. Сейчас он сиял, словно украшенная новогодняя елка: мигающие гирлянды и рыскающие лучи прожекторов выхватывали из темноты каждую нишу и выступ. Вульгарно и помпезно. Именно так чаще всего начинали выглядеть дома, когда их прибирали к рукам американские бизнесмены той социальной категории, к которой, судя по всему, принадлежали хозяева приема.
Петеру больше всего хотелось высадить Хелен и развернуть колымагу, и она мгновенно это почувствовала. Она положила руку ему на бедро и провела выше: — Мы отпразднуем этот чертов день рождения вместе, Петер, и все пройдет по высшему разряду! Даже для тебя!
Хозяева дома с широкими улыбками вышли им навстречу еще у подножия изогнутой мраморной лестницы. Это были моложавые американцы средних лет с яркими значками с изображением широко улыбающегося президента Клинтона на груди, терявшимися среди каскада международных орденов и тщательно начищенных драгоценностей. Они встретили гостей с шумным радушием и тут же увлеклись следующими прибывшими, ни на йоту не изменив выражения лиц.
После коктейлей все нарядные гости обзавелись точно такими же портретами Билла Клинтона. По всему холлу и в прилегающих залах висели американские флаги и огромные баннеры, поздравляющие президента с
