С самцами гиен, например. У тебя вообще много общего с этими трусливыми, воющими уродами, мразь ты паршивая! — Казалось, на улице воцарилась гробовая тишина. Шестерки Франка отделились от стены, но Никки не отвела взгляд. Они должны видеть, что она не боится, пусть даже это было не совсем так. Они должны усвоить, что им же будет лучше, если они навсегда забудут дорогу к ней и ее семье. Они должны знать: она никогда, ни за что не бросит своих близких. Пусть знают это. А причин им знать не обязательно!
— Так что можешь не утруждаться, Франк. Милле еще и семнадцати нет, она не придёт. Мать глаз с нее не спускает, так что катись-ка ты к черту — просила передать привет. — Вот она и высказала все.
Он железной хваткой вцепился ей в руку, и она поняла, к чему идет дело. Только местным спускали с рук подобные тирады. Поножовщина не была излюбленным приемом Франка, но за дерзость он всегда спрашивал жестко. — Десять минут, Никки-девка. Усекла? — Он вернул ей подачу, и нож мог пока оставаться в кармане.
С колотящимся сердцем Никки вырвала руку. Одного из суринамцев, шагнувших в ее сторону, звали Диди, он жил в ее подъезде. Парень вопросительно посмотрел на Франка и вернулся на свое место у стены дома только тогда, когда вожак отрицательно покачал головой.
Она фыркнула: — Через десять минут, говоришь? Тогда тебе сначала придется перевести свои часы назад, во времена Тридцатилетней войны[10].
Его темные глаза оставались неподвижны. Он, скорее всего, даже не понял, о чем речь, но местная криминальная элита Зейдейка не привыкла комплексовать из-за собственной ограниченности — особенно той, что гулким эхом отдается в их пустых черепных коробках. — Десять минут, — повторил он. — Иначе Милле лучше вообще больше не показываться на улице. Я тебе это обещаю.
«Пожалуй, про Тридцатилетнюю войну можно было и не поминать», — подумала она.
Вонь из квартиры доносилась до самой лестничной площадки. Пятница после полудня была одновременно и финишем, и стартом в еженедельном календаре отца Никки: в это время он откупоривал первую бутылку «Болса», которая, по укоренившейся привычке, служила фундаментом для беспробудного пьянства на выходных и в течение всей следующей недели.
— Не видать тебе работы! — Он злобно уставился на нее и издевательски покачал головой, прекратив это занятие, только когда горлышко бутылки коснулось его губ. Его майка уже была покрыта грязными пятнами слюны.
— Да получила я! — Ни одна из ее сестер даже не соизволила оторвать взгляд от журналов, только Милле, как всегда, робко помахала ей рукой. — Еще как получила, и уж точно не благодаря вам! — крикнула она и ушла в свою комнату. Никто и бровью не повел.
За кухней у матери Никки была крошечная комнатушка, которую она называла своей обителью. В незапамятные времена там была кладовая, но с тех пор как в обиход вошли холодильники, она перетащила туда швейный столик, кружева, гравюры по дереву и прочую милую сердцу дребедень, раз и навсегда приказав всем уважать ее личное пространство.
Это был практически весь ее мир.
Она медленно оторвала взгляд от шитья и посмотрела на Никки сквозь очки, стекла которых за долгие годы помутнели. — Ты не получила работу, Никки, — безучастно произнесла она.
— Неужели это так заметно?
Мать снова опустила голову, принимаясь латать небольшую прореху на ткани.
— Но у меня все еще есть шанс.
Мать даже не улыбнулась: — Ну-ну, Никки.
Они сидели молча, пока брюки не стали выглядеть как новенькие. — Ближайшие пару дней к отцу лучше не подходи, — сказала мать и перекусила нитку зубами.
Никки положила руку ей на плечо — такое хрупкое, но вынесшее столько невзгод и не согнувшееся под их тяжестью. Плечо, которое за долгие годы слишком огрубело, чтобы чувствовать ласку.
— Разве я не сдала экзамены? — Никки убрала руку.
Мать кивнула.
— Разве я не получила высший балл?
Она снова кивнула.
— Значит, и работу эту я получу, ясно?
— Ну хорошо, Никки, раз уж ты так говоришь. Главное — не забывай, откуда ты родом. — Мать посмотрела ей прямо в глаза. Они больше не походили на бушующие вулканы среди снегов, белки стали мутными, с желтизной. — Маркетинг! — Она произнесла это слово так, словно оно было чем-то иллюзорным и грязным. — Девчонка-маркетолог с широким лицом и шафрановой кожей — невиданное зрелище в наших краях, скоро ты сама это поймешь!
— У меня лучшие оценки, мама! В деловом мире ценят именно это.
— Да, да, рассказывай! — Мать повернулась к стене и принялась перебирать потемневшие от времени куклы-обереги, свисавшие с кривых гвоздей. Одна из них — угловатая фигурка с треугольной головой циклопа и крошечным нефритовым глазом.
— Запирай Милле дома, — попросила Никки.
— Что сделать? — Мать мыслями была уже далеко. Деревянная кукла безмолвно улыбалась на ее ладони, и она улыбалась ей в ответ. Комнату окутывал дух первозданных джунглей. Такое случалось часто.
— Франк снова закинул удочки, — сказала Никки.
Выражение лица матери мгновенно изменилось. — Милле сама о себе позаботится!
— Как Беа?
Мать так и не подняла глаз.
Беатрикс, третья из четверых детей, отсутствовала дома больше месяца, пока в один прекрасный день не явилась с порезами на икрах и жуткими кровоподтеками на шее и ключицах. Пустяковые травмы по сравнению с теми побоями, которые нанес ей отец в припадке безумного гнева. В очередной раз подтвердилось, что притча о блудном сыне была ему неведома — а уж притча о блудной дочери и подавно.
Но Беа все-таки вернулась — только это для матери и имело значение, а больше никакого шума из этого события устраивать не стали.
С тех пор Беа перебралась на диван в гостиной, да и то исключительно днем. Здесь она валялась день-деньской, приберегая силы для ночной работы и надеясь, что ее живот каким-то чудом перестанет расти.
О том, кто отец ребенка, никто не заговаривал — пустые разговоры с бесконечным множеством вариантов. Беа никогда не отличалась особой разборчивостью среди уличных девок с канала Кловенирсбургвал.
— Позаботится о себе? Как Беа? — повторила Никки.
Не говоря ни слова, мать потянулась назад и сняла с другого гвоздя лоскут ткани с набивным батиковым рисунком.
— Не думаю, что твои амулеты помогут Милле, мама! Тебе нужно поговорить с ней.
