должны снова, и снова, и снова погружаться на дно самого глубокого колодца и просыпаться утром самого черного дня вашей жизни – ведь именно там, в темной глубине, прячется нечто, пробуждающее в вас желание говорить. Вдохновение.
Свой единственный роман я написала, подстрекаемая завистью и ревностью. Сжимающими горло и выжигающими изнутри медленным холодным огнем. А еще непреодолимой потребностью – хотя бы на время, пока я писала, – стать кем-то другим.
Мне кажется, Фрэнсис Харт – такой же, как я. Его роман вдохновлен чем-то очень мрачным, низменным и страшным. Пугающим его самого, но приносящим невероятное удовольствие. Весь этот страх и восторг он воплотил в одном из своих героев. В парне, которого Фрэнки встретил на перекрестке трех дорог. В дьяволе во плоти, в темном попутчике – Джеймсе.
На обложке «Попутчиков» по требованию правообладателя всегда указывается полное имя автора – Фрэнсис Джеймс Харт. Внимательный читатель поймет с самой первой страницы, на которой появляется Джеймс, в чем кроется секрет этого героя.
Я встретил Джеймса двадцать седьмого августа. Где-то в Аризоне, милях в двадцати от Тусона, мы наехали колесом на битое стекло. С трудом дотянув до ближайшей заправки, я, потея и матерясь, пытался сменить колесо трижды проклятой разваливающейся «Импалы». Тут-то Джеймс и возник. Он искал попутку на Западное побережье. Будто дьявол, он явился именно в тот момент, когда был больше всего нужен.
Он спрыгнул с переднего сиденья грузовика, сплюнул и зашагал в сторону заправки, ни разу не глянув назад. Мне запомнился этот грузовик – блестящий и новый, с номерами Нью-Мексико и с нарисованной на капоте русалкой (явно изображающей чью-то жену, с красивой грудью и уродливым лицом).
Покрышка «Импалы» была изрезана в хлам. Пока я возился с ней, Иззи пошла в киоск, чтобы хотя бы в течение десяти минут насладиться сухой кондиционированной прохладой. Внезапно подул ветер, в воздух взметнулся столб пыли.
Когда пыль осела, я, смахнув слезы, вновь обрел зрение и увидел развевающийся подол платья Иззи, а позади – обутые в убитые «конверсы» ноги, вытянувшиеся на асфальте.
– Как успехи? – спросила Иззи.
Ветер притих, черная ткань ее летнего платья упала, словно опустился занавес. За ее спиной, прислонившись к стене, сидел парень. Его бровь была заклеена пластырем, под левым глазом доцветал некогда внушительных размеров синяк. На коленях он держал кусок рваного картона, на котором красным маркером было написано только одно слово: «Калифорния».
Он открыл глаза и, щурясь от солнца, посмотрел сначала на меня, потом на Иззи и опять на меня. А затем улыбнулся.
В тот день, в доме на краю обрыва, я впервые увидела эту улыбку. На моих глазах смешной и бесшабашный Фрэнсис превратился в холодного жестокого Джеймса. Это превращение почти незаметное: оно – в уголках его улыбающихся губ, в темноте огромных зрачков. Из прозрачных глаз Фрэнсиса на меня смотрел Джеймс. Зло, которое таилось в темной глубине его сердца. Голос, нашептавший ему в ухо роман. Его личный дьявол, которого он разбудил в дороге и с тех пор всегда носил внутри.
Он шагнул ко мне. Я медленно поднялась на ноги и попятилась назад, к стене. Сережка Иззи, которую я держала в раскрытой ладони, покатилась по полу. Фрэнсис смотрел на меня, словно впитывая глазами выдвинутый ящик стола, разбросанные по полу листы рукописей, платья и украшения. От страха мой язык прилип к нёбу, а ноги стали деревянными, так, что я не могла даже бежать.
– Я просто искала листок бумаги и ручку. В голову пришла одна мысль. Метафора. В эти последние дни с тобой, здесь, в голову столько всего приходит. Мне приснилось, что я снова пишу, представляешь? – Я сделала еще шаг назад и уперлась спиной в стену.
Взгляд Фрэнсиса упал на сережку на полу. Нагнувшись, он поднял ее.
– Фрэнки, прости, что я вторглась вот так…
– Не называй меня этим именем… – медленно отчеканил он, рассматривая сережку.
– Каким? – Я попыталась сместиться в сторону.
Фрэнсис положил сережку в карман и перевел глаза на меня.
– Покажи мне свой телефон.
– Зачем?
– Ты снимаешь меня?
– Нет. Зачем?
Я попробовала выдавить из себя недоуменную улыбку, но его лицо осталось холодным и безучастным. Он сделал еще шаг ко мне. Я чувствовала его дыхание на своих волосах, отрывистое и горькое.
– Дай его сюда! – Он обхватил меня и выхватил телефон у меня из рук. – Мать твою! Вот идиот! Я думал, ты другая. А выходит, все, что тебе нужно, – это чертова рукопись. Ты…
Фрэнсис удалил запись, швырнул мой телефон на пол, и мне показалось, что он вот-вот ударит меня. В его полных тьмы глазах я видела: он хотел и мог это сделать. Но он лишь стукнул кулаком по стене, пинком перевернул стул и крикнул, чтобы я убиралась вон. Я не пыталась ничего объяснить. Да и что тут объяснять? Сцена, которую он застал, была красноречивее любых слов. Я должна благодарить его за то, что он отпускал меня живой. И следовало поспешить, пока он не передумал.
Я сбежала по лестнице, схватила в охапку свои вещи. Дверь за мной захлопнулась.
Небо над скалой расцвечивали закатные всполохи.
Я зашнуровала на ходу кроссовки и побрела в сторону шоссе по узкой дороге, петляющей среди зарослей дикого тимьяна. С океана дул солоноватый йодистый бриз. Я закуталась в джинсовку, повесила сумку на плечо. И в этот момент обнаружила связку ключей от дома Фрэнсиса – она так и осталась в моем кармане. В том, в который он не залез своими грубыми пальцами. Там, в тайной комнате, хранящей вещи его бывшей жены. Я хотела было бросить ключи себе под ноги, но почему-то не сделала этого. Повернувшись, глянула на дом, висящий над обрывом. В последний раз – как я подумала тогда. Его черный уродливый контур, будто шрам, проступал на фоне бледного неба. В окне комнаты в мансарде горел свет.
До дома Иры я добралась почти затемно. Вечер гудел цикадами. Гамлет готовил ужин, и от запаха еды мои глаза отчего-то вдруг наполнились слезами. Здесь, в свете желтых потолочных лампочек, под звуки телевизора и шипение соуса на сковородке, последние пять дней стали казаться мне выдумкой. Сюжетом книжки, за чтением которой я уснула в метро и проехала нужную остановку, – не более. Гамлет очень внимательно посмотрел на меня, но спросил лишь, буду ли я салат. Мне хотелось обнять его, однако после случившегося на дне рождения Иры я больше не имела права прикасаться к нему.
Когда я вышла из душа, Ира все еще не вернулась – она работала допоздна. Я села к столу, на зов Гамлета пришел Ростик. Его помятые кудри топорщились вверх. Он явно не ожидал увидеть меня и расплылся в улыбке, обнажив симметрично выступающие клыки, которые я помню с тех пор, как они выросли у него в девять лет.
После ужина Ростик предложил посмотреть «Молчание ягнят» – он его не видел раньше. Мы с Гамлетом, смеясь и цитируя доктора Лектера, заварили чай. Я согласилась на фильм, хотя знала его почти наизусть. Я была согласна на все, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями.
С чашкой чая в руках я опустилась на диван. Ростик прижался ко мне сбоку, поднял мою руку и устроился у меня в подмышке, как животное. Так он делал в детстве, когда Ира уходила по вечерам и оставляла его в квартире моей бабушки. Его кудрявая голова пахла карамелью. Голубой свет экрана играл на его огромных, загнутых кверху ресницах. Гамлет положил руку на мое плечо, и я сползла на него, придавив всем весом, будто в моем теле не было ни единой косточки. Ганнибал Лектер сбежал из тюрьмы, искусав лицо охраннику.
Ира зашла в дом на самой кровавой сцене. Гамлет поставил фильм на паузу. Я ожидала батарею вопросов, но Ира только улыбнулась мне и быстро поцеловала в щеку, будто клюнула, – она слишком устала для допросов. А потом пристроилась на диване сбоку от Ростика. Он взял ее за руку, и через мгновение Ира заснула на его плече. Я снова чуть не заплакала, желая запомнить этот
