момент навсегда. Съесть его, проглотить, сделать частью себя. Как Ганнибал и его жертвы. Отчего-то я была уверена: все это никогда не повторится…
Фильм кончился. Ира проснулась на титрах и объявила, что умирает с голоду. Пока Гамлет кормил ее остатками ужина, мне удалось стащить из холодильника бутылку пива и выйти на задний двор. Сад наполняли стрекот цикад и шелест эвкалиптовых листьев над головой. Там, в темноте, я заметила долговязую сутулую фигуру Ростика. Он стоял, прислонившись к стволу эвкалипта, и напряженно вглядывался во тьму. Разглядев, что это я, а не Гамлет или Ира, он резко выдохнул изо рта густой дым и беззвучно рассмеялся. Я одарила его строгим взглядом.
– У тебя не особо получается, – косо улыбнувшись, сказал Ростик.
– Что именно? – Я вопросительно взглянула на него.
– Вся эта тема со строгими взглядами и прочие взрослые штучки. – Он закатил глаза и снова улыбнулся. – К тому же это даже не табак.
– А что тогда? – нахмурилась я.
Ростик расхохотался, легко и заразительно, как умеют только молодые.
– Не то, что ты подумала, Саш. Просто какая-то хрень фруктовая. Мне одноклассница отдала. Хочешь?
Так вот чем это пахло, подумала я, вдохнув сладковатый влажный воздух.
– Ну давай. Но это все равно вредно, ты же знаешь?
Он энергично закивал. И когда я, закашлявшись, выдохнула фруктовый дым, спросил:
– Как дела?
– Нормально. – Я пожала плечами.
Ростик шутливо пихнул меня.
– Говорю же, прекрати. Это так тупо. Не идет тебе нисколечко.
– Что прекратить? – Я сдвинула брови. Дым сделал мою голову легкой и пустой.
– Пытаться корчить из себя взрослую и ответственную.
– Чего плохого в том, чтобы быть взрослой? Ты и сам, между прочим, не маленький уже. Выше меня!
Ростик снова захохотал. Его смех разбудил заснувшую в ветвях эвкалипта птицу. Она вспорхнула в темноту, тревожный шорох ее крыльев эхом разнесся по склону холма.
– Взрослые никогда не говорят о том, что на самом деле думают и чувствуют. Только за большие деньги на приемах у психолога. И то половина всех этих откровений – брехня.
Я взглянула на его лицо: в тот момент, в полумраке, в нем не было уже почти ничего детского.
– Я думаю, ты прав.
– Насчет взрослых?
– Нет, насчет Синей Бороды.
– Твоего бойфренда?
– Он больше мне не бойфренд, Рост.
– Сочувствую. Но это же нормально? Наверное. У вас, у взрослых…
– Я серьезно. Думаю, он правда что-то сделал со своей женой… – Произнеся эти слова, я уже понимала, насколько безумно они звучат, особенно в присутствии мальчика, который считает меня авторитетом.
– Ты шутишь? – Ростик приподнял брови.
– Боюсь, что нет.
– Это же просто приколы из интернета. Я скинул их тебе, потому что бесился, – ты была там с ним, а я остался здесь с Ирой. – С мрачным видом он кивнул на дом.
– Ты мне не веришь?
– Я этого не говорил, Саша.
– Это потому, что ты знаешь о случившемся в Питере, да? Ты считаешь меня чокнутой. Что ж, в этом ты не одинок… Уже поздно, я, наверное, спать пойду.
– Спокойной ночи.
Я сделала несколько шагов в сторону дома, он поймал меня за руку.
– Саша, постой! – Голос Ростика звучал очень серьезно. – Я не считаю тебя сумасшедшей. Мы с мамой жутко поссорились из-за тебя тогда, когда она рассказывала Гамлету о твоих… делах. Я даже не поверил ей. Она вечно все передергивает.
– Она не способна понять такие вещи… – Я тяжело вздохнула. – Наверное, мне стоит рассказать тебе, как все случилось на самом деле. Мою версию…
Я всегда была склонна к обсессиям. Всю свою жизнь. В молодости все обстояло проще: мальчик, книжка, мертвый поэт. Чужая любовь. Но несколько месяцев назад я зациклилась на куда более разрушительном предмете.
Я работала в одном стартапе – полтора года, долгий срок для меня, – и мне это нравилось, у меня получалось. Я позволила себе думать, что история с книгой и моей провалившейся карьерой писательницы осталась в прошлом и это – мой свежий старт. Я даже завела подругу. Ну, может, «подруга» – это слишком громко. Мы иногда болтали возле кофемашины, пару раз обедали вместе. Не назвала бы это дружбой, до подобного не дошло, но мы общались. Уже не помню, когда я начала замечать на ее руках синяки – возможно, они всегда у нее были, а я просто не сразу обратила внимание. Маленькие зеленые и сиреневые пятнышки, как следы от пальцев. Сперва я предположила, что у нее новый парень. Наша кожа одинаково реагирует на страсть и насилие. Я стала присматриваться к ней и вскоре выяснила, что у нее есть муж, красивый и молодой, а детей нет – по крайней мере, об этом свидетельствовали ее соцсети. Состоятельные люди, они жили в центре, ездили в дорогостоящие отпуска. Но после выходных у нее был странный взгляд – будто остекленевший. И она всегда вздрагивала, если кто-то подходил к ней сзади. Я долго убеждала себя, что мне все это кажется.
А потом настали длинные выходные – какой-то праздник. Накануне, в последний рабочий день, на работе всех угощали пивом и пиццей. И я видела, как она не хотела идти домой, как старалась задержаться подольше, как не брала в руки телефон, а он все звонил и звонил. Я ничего не сделала тогда. Не предложила ей сходить в бар или выпить кофе. Я просто наблюдала. А после выходных нам сообщили, что она умерла. Выпала из окна своей элитной квартиры. Я ждала суда. Надеялась, что непременно найдется свидетель, который видел, как муж бил ее, или слышал, как он угрожал. Но никто так и не нашелся. Экспертиза показала, что в ее крови было много всего намешано: и алкоголь с вечеринки в офисе, и антидепрессанты. Грустно и трагично – девушка прыгнула вниз. Ее красивый черноглазый муж остался вдовцом. Коллеги сходили на похороны. Поплакали, выпили за упокой. Я не пошла.
Через пару недель на ее место взяли нового человека, и ее пустой стол больше не напоминал о том, что она когда-то существовала. Жизнь двинулась дальше. Только не для меня. Ночи напролет я сидела в интернете, смотрела на этого мужика и никак не могла понять, почему она оставалась с ним, что ее держало. Да, красивый. Но хватал ее за руки до синяков. Если она боялась идти домой, то почему все же шла? Чем он держал ее? Ведь она не была безвольной домохозяйкой, работала на позиции выше моей, значит, деньгами располагала. Друзья тоже имелись, судя по соцсетям. Я копалась в интернете, смотрела их совместные с мужем видео, его фотографии, ходила к нему в офис, разговаривала с коллегами, с друзьями. Я продолжала работать, но все свое время посвящала только этому. Мне требовалось найти свидетеля и доказать, что она не прыгала, что это он убил ее, а теперь постил слезливые слайд-шоу в ее мертвом аккаунте. Кто-то наверняка знал о том, что происходило. Потому что если никто больше не знал, то виноватой оказывалась я. Я знала и ничего не сделала, не помогла ей.
От этих мыслей в моей голове что-то сломалось. Я перестала выходить из дома. Весь мир сошелся для меня в одной точке. Тот вечер в офисе. Каждое мое движение, каждое ее движение. Каждое мое решение, за которым последовало другое решение, – пока она не оказалась лежащей на подтаявшем сером снегу, с рукой, согнутой под неестественным углом. Я часами изучала фотографию, сделанную кем-то из жильцов ее дома. До каждой мелочи. Женщина, закрывшая лицо ладонями. Бездомный кот, спрыгивающий с мусорного бака. Голубая машина – слева, черная – справа. Ее убийца должен быть наказан. Я писала это в комментариях в социальных сетях, иногда под своим именем, иногда под чужими. Я даже сказала ему об этом лично, когда дождалась у подъезда одним мартовским вечером. Он назвал меня сумасшедшей. А на следующий день ко мне на работу явились полицейские. Меня уволили. Начальник, прощаясь, посоветовал обратиться к психиатру. Но я прислушалась к совету Иры и приехала в Калифорнию. И оказалась в доме и в постели человека, о котором говорили то же самое: он убил свою жену. И всем было на это плевать. Кроме меня.
Я закончила рассказ, глядя на колышущиеся верхушки деревьев. Сколько я себя помню, они всегда манили
