Марти сидел, положив на стол ноги в красных баскетбольных туфлях. Увидев Фалькона, он встал, и они обменялись рукопожатием.
— Мэдди сказала, вы вчера обсуждали Резу Сангари, — начал Марти.
— Верно, — сказал Фалькон, понимая, что Марти так легко согласился встретиться с ним в субботу вечером, потому что был зол.
— Она сказала, вы намекали, что у нее мог быть роман с Рафаэлем.
— Такие вопросы приходится задавать, — ответил Фалькон. — Я только хотел узнать, могла ли она повлиять на психическое состояние сеньора Веги.
— Нелепый вопрос, и я возмущен, что вы его задали, — кипятился Марти. — Вы не представляете, что мы пережили из-за Резы Сангари.
— Я могу только предполагать, — сказал Фалькон. — Я ничего о вас не знаю. Моя задача — выяснять факты, а вы по понятным причинам умалчиваете о некоторых печальных событиях вашей жизни.
— Вы удовлетворены? — спросил Крагмэн, слегка расслабившись.
— Пока что да.
Марти кивнул на кресло по другую сторону стола.
— Ваша жена сказала, что вы были в довольно дружеских отношениях с сеньором Вегой, — сказал Фалькон.
— В интеллектуальном плане — да, — подтвердил Марти. — Вы ведь понимаете. Скучно говорить с человеком, который во всем с тобой соглашается.
— А по ее словам, вы удивлялись, что ваши мнения так часто сходятся.
— Но не всегда. Никогда не думал, что хоть где-то найду человека, считающего, что Франко был прав насчет коммунистов: их надо собрать в одном месте и перестрелять. Я тоже так думаю.
— О чем еще вы думали одинаково?
— Совпадали наши взгляды на Американскую империю.
— Не знал, что такая есть.
— Она называется «мир», — сказал Марти. — Мы не тратим время на дорогую, трудоемкую фактическую колонизацию. Мы просто… проводим глобализацию.
— В записке сеньора Веги говорилось про одиннадцатое сентября, — прервал Фалькон Марти, пока тот не удалился от интересующей старшего инспектора темы. — Пабло Ортега сказал, что, по мнению сеньора Веги, Америка заслуживала того, что произошло одиннадцатого сентября.
— По этому поводу у нас были жестокие разногласия, — сказал Марти. — Для меня это больная тема, одна из немногих. Двое моих друзей работали у Кантора Фицджеральда — вы знаете, конечно, что офис его компании располагался на сто пятом этаже одной из башен Всемирного торгового центра, — и я, как многие американцы, не понимаю, почему они или три тысячи других людей должны были погибнуть.
— Как вы думаете, почему он так считал?
— Американская империя не похожа на другие. Мы считаем причиной нашего могущества не только управление ресурсами, необходимыми в нужный исторический момент для поражения единственного соперника, но и нашу правоту. Мы разрушили целую идеологию не атомной бомбой, а неумолимостью цифр. Мы вынудили Советский Союз играть по нашим правилам и обанкротили. И это самое важное свойство нашей империи — мы можем вторгаться куда угодно, не находясь там физически. Мы можем навязывать условия, являясь при этом воинами добра. Капитализм контролирует людей, создавая у них иллюзию свободы и выбора, но вынуждая придерживаться правильных принципов. Сопротивление грозит гибелью. Никаких гестапо, пыточных камер… Система совершенна. Мы зовем ее «Империей Света».
Фалькон начал было говорить, прерывая оду Америке, но Марти поднял руку:
— Paciencia,[155] инспектор, я сейчас закончу. Это основные составляющие Американской империи, и, как вы поняли, я сейчас использовал то, что Рафаэль считал великим талантом американцев — искусство преподносить информацию. Правда, факт, реальность — пластилин в руках великого манипулятора. Например, как мы можем наступать, если не вторгаемся в страну? Взгляните, как в истории мы выступали Защитниками Добра против Сил Зла. Мы спасли Европу от нацистов, Ирак от Саддама.
Рафаэль считал это гордыней, которая в сочетании с христианским фундаментализмом и открытой поддержкой Израиля нынешней администрацией стала невыносимой для исламских смертников. Он считал, что это Священная война, которую ждали обе стороны. Мы возвращаемся во времена крестоносцев, только арена теперь больше и оружие разрушительней.
Рафаэль считал, что двести пятьдесят миллионов человек очнутся от уютной дремы, только если грянет гром. По его мнению, когда террористы ударили по символу американской империи, для нас страшнее всего было уяснить, что Аль-Каида знала нас лучше, чем мы сами. Террористы поняли, что движет нашим обществом — потребность в ярких зрелищах и жажда влияния. Рафаэль думал, что перерыв между первым и вторым самолетом специально рассчитан: за это время должны были собраться репортеры со всего мира.
— Странно, что вы не подрались, — заметил Фалькон.
— Я изложил общий смысл его отношения к событиям одиннадцатого сентября, — продолжил Марти. — Я часто даже выбегал из комнаты, но Рафаэль уговаривал меня вернуться. Его удивлял мой гнев. Он не подозревал, сколько гнева накопилось в Америке.
— Вы можете, исходя из отношения сеньора Веги к тем событиям, объяснить текст записки, найденной в его руке?
— Я пытался, но не вижу связи.
— По словам вашей жены, вы уверены, что он жил в Америке и она ему нравилась, — сказал Фалькон. — И тем не менее Вега придерживался взглядов, которые не понравятся множеству американцев.
— Инспектор, его взгляды не слишком отличаются от тех, которых втайне придерживается большинство европейцев. Потому-то мои соотечественники считают европейцев вероломными завистниками.
— Завистниками? — недоверчиво переспросил Фалькон.
— Да, по этому поводу у Рафаэля тоже было свое мнение. Он как-то сказал, что европейцы не завидуют американской жизни — это общество слишком агрессивно, чтобы вызывать у них зависть. К тому же зависть не вызывает ненависти. На самом деле, сказал он, европейцы боятся американцев. А страх и есть причина ненависти.
— Чего боятся европейцы, как вы думаете?
— Что с нашей экономической мощью и политической силой в нашей власти свести на нет все их усилия: Киотские соглашения, торговые потоки, Международный уголовный суд…
— И все же сеньор Вега был сторонником Америки.
— Если человек такой убежденный антикоммунист, у него нет выбора, — объяснил Марти. — Он, безусловно, не одобрял Аль-Каиду. Просто считал, что… все идет своим ходом. Задиры в песочнице в конце концов всегда получают по носу, и, как правило, откуда совсем не ждут. И он считал, что, почуя кровь, остальные тоже ринутся в драку. С его точки зрения, современные события — это начало заката Американской империи.
— Удивлен, что вы были готовы мириться с его высказываниями, — сказал Фалькон. — Ваша жена без конца напоминает, что вы считаете Америку величайшей страной в мире.
— Инспектор, мне не хотелось его убить, если вы на это намекаете, — заявил Марти, глядя исподлобья. — Чтобы убедиться в этом, вам всего лишь нужно вспомнить историю. Рафаэль сказал, что Америка падет, как все другие империи. Иначе быть не может. Но не потому, что проглядит или недооценит своего врага либо с избыточной мощью и огромными затратами нападет не на того противника. Это будет постепенное ослабление с последующим экономическим спадом. Но, на мой взгляд, он ошибался, потому что доллар — единственное, о чем Америка заботится всегда. Никто не допустит, чтобы он оказался под угрозой.
— Эти споры затягивались надолго. Ваша жена говорила, иногда до рассвета.
— Бутылка бренди пустела, Рафаэль изжевывал сигару, а его идеи становились все более дикими, — сказал Марти. — Он считал, что Американская империя падет не при нашей жизни, а в конце столетия и случится одно из двух: либо китайцы возьмут верх и установят в мире даже более хищную, чем американская, форму капитализма, или образуется религиозная империя самых многочисленных народов на земле (в отличие от наших вымирающих наций, состоящих из пенсионеров), и она будет исламской.
— Господи! — ужаснулся Фалькон.
